Они шли в шинелях и башлыках, переодеться в штатское не было возможности. Очень скоро одежду стало продувать насквозь.
– Куда вы направитесь, Кузьма? – спросил Латышев молодого человека.
– Не знаю, – пожал тот плечами.
– Вы сколько служите? В каких частях?
– С лета. В пехоте.
– Так всем и говорите. А наш мандат порвите и ни под каким видом не признавайтесь, что были прикомандированы. И меня, в случае чего, не знаете. Случайно познакомились, и все…
– Думаете, дойдет до допросов? – испуганно спросил Глинских.
– Да черт его знает, до чего оно дойдет…
Юноша закусил губу.
– Хоть это и стыдно, но признаюсь: мне страшно… А вы куда пойдете?
– И я не знаю… Хотя…
Латышев задумался. Да, другого выхода, пожалуй, нет…
– Если хотите, двинемся вместе в станицу Нижне-Гниловскую. Там есть казак знакомый, отлежимся у него, пока все успокоится, одежду гражданскую нам найдет… А там видно будет…
Кузьма даже обрадовался.
– Конечно хочу! Мне выбирать не из чего. Далеко до вашей Гниловской?
– Прилично.
За полдня дойдем. Главное, товарищам на глаза не попасться…
Но им повезло: красные входили в город с юга, а они беспрепятственно выбрались на западную окраину и покинули город. Потом, то по разбитому, обледеневшему проселку, то напрямик по мерзлым полям и засыпанным снегом буеракам, прячась от постороннего глаза и кое-как согреваясь в уцелевших скирдах, они добрались до пригородной станицы, жители которой перебивались, в основном, рыбной ловлей.
Сразу заходить в Нижне-Гниловскую Латышев поопасился.
Вначале, как положено, произвел рекогносцировку: осмотрел россыпь расположенных на крутом Донском берегу небогатых домишек, нащупал взглядом вмерзший в лед лодочный причал, ориентируясь от него, отыскал саманный курень Дороховых с зелеными ставнями, прикинул: есть ли собака? Потом несколько часов, околевая от мороза, контрразведчики пролежали в каком-то сарае, дожидаясь, пока над станицей сгустятся сумерки.
Когда стемнело, еле двигая окоченевшими ногами и шарахаясь от лая бросающихся на хлипкие плетни псов, они пробрались к нужному дому и постучали в закрытую ставню.
Никакого ответа. Постучали еще раз, посильнее. Тишина. Латышев достал маузер, заколотил рукояткой, словно вбивал молотком гвозди.
– Кого это носит?! – раздался из темного и теплого, такого желанного нутра дома недовольный мужской голос. – Вот я щас ружжо возьму…
– Не надо никакого ружья, Степан, – обрадовался Латышев.
