В пути ему встретилось немало купцов на тяжелых, груженых повозках: нынешняя ярмарка в городище была крайней вплоть до середины Ревуна*, ведь начиналась тяжелая пора полевых страд и заботы об урожае на будущую зиму. Вот купцы и спешили расторговаться да распродать поболе, покуда еще могли. С двумя из них Храбр был знаком: всякий раз брал у них гостинцы для домашних. Он пообещал зайти и ныне. Прочих не знал, но они смотрели на него, словно узнавали, и всякий раз мужчина кривился, ловя на себе подобные взгляды. Весть о случившемся с его родом разошлась много дальше их общины и городища, а весна выдалась скудной на события, вот и чесали языками многие до сей поры об этом.
А еще тяжба была, что он затеял, не послушавшись ничьих увещеваний. Горе застилало тогда глаза, и Храбр не понимал, что нипочем не покажет себя правым. Услада плакала и просила оставить это, о том же твердил ему Белояр, и осиротевшие брат с сестрой ждали его в избе, но он вызвал Зоряна на воеводин суд. А позже заплатил тому виру за обиду и, сцепив зубы, признал свою неправоту и горячность.
Медленным шагом он въехал в широко распахнутые ворота, провожаемый внимательными взглядами их стражей. Храбр чуть тронул поводья, и Сокол свернул направо — их путь лежал к терему воеводы. По левую от них сторону раскинулась широкая рыночная площадь, на которой все еще шла бойкая торговля, несмотря на поздний час.
У ворот в терем было суетно. Туда-сюда сновали люди по подворью, бегали встрепанные девки и холопы, в путь снаряжалась пара конных воинов.
Храбр спешился, взял под узды Сокола и огляделся по сторонам. Чудно. Никогда прежде не видал такой суеты у воеводы, все ровно да гладко обычно бывало.
— Эй ты, куда путь держишь? — его окликнул кметь, подпиравший спиной ворота, когда кузнец подошел и слегка посторонился, пропуская всадников.
— К воеводе, — буркнул Храбр, которому не пришлось по сердцу, как его позвали.
— И нашто тебе воевода? Ты откуда пришел-то? — молодой, безусый кметь прищурился. Говорил он весело и разбитно, словно был важным господином, а перед ним стоял и просил о милости холоп.
Но община, в которой родился и вырос Храбр, платила воеводе данью за защиту, и все. Ни холопами, ни людьми подневольными они не были, и потому дерзость сопляка, которому он годился в старшие браться, его разозлила.
— Эй! Жирко, а ну-ка ты мне это брось! — мужчина постарше строго одернул кметя и повернулся к Храбру. — Так нашто тебе воевода, добрый человек?
— Я меч ему выковать обещался.
