Она слишком долго врастала в меня, становилась неотъемлемой частью моей долбаной жизни. Я привык так жить, прятать её глубоко в себе, пока не появилась эта девчонка.
— А кому нужна ты, Аня Просветова?! — ору, пока шатаюсь по грёбаной веранде, спотыкаясь, сбивая всё, что попадается мне на пути. — Я не просил тебя о помощи! Сама ты жалкая! Твоя помощь мне на хер не нужна! И жалость твоя тоже! А? Аня?! Слышишь, не нужна!
Ногой я задеваю бутылку, поскальзываюсь и лечу прямо на пол. Блять. Боль пронзает колени: я приземляюсь с размаха на них, но успеваю опереться на ладони.
Так и замираю, стоя на четвереньках на полу.
Несколько мгновений провожу не двигаясь, а потом меня пробирает на смех. Вместе с разлетающейся от удара болью по телу, я понимаю. Что я там звиздел про жалость?
Это я ж, млять, жалок. Это я никому не нужен. Это у меня который день молчит телефон. Никто, сука, вообще никто не соизволил связаться со мной. Лишь один Дроныч сбросил сообщение с просьбой занять бабла. Я не появляюсь дома уже несколько дней, а моему папашке тупо плевать.
Это я сейчас сижу в раскорячку на холодном и грязном полу. Я, а не кто-то из моих «лучших» друзей. Это я здесь, а не одна из тех тёлок, что отсасывали мне прямо в тачке. В этом сарае на полу я, а не мой папаша.
Это я никому не нужен, а не Аня. Она права. Она помогает, я — растаптываю. Я только и умею, что уничтожать, бить кулаками и словами.
Только её звонки и сообщения сейчас в моём телефоне. Звонит и пишет мне та, кто, не зная обо мне ничего, какого-то грёбаного чёрта чувствует меня больше других.
Она даже смотрит на меня не как все. Хочется, чтобы она не смотрела на меня своими карими глазищами так открыто. Это бесит. Это раздражает. Это заставляет скручиваться мои внутренности и ненавидеть самого себя.
— Сука! — мой смех переходит в ор.
Злость, рвущая меня изнутри, секунда за секундой схлопывается до ощущения мерзкой, липкой жалости. Такой, что руки мои немеют.
Я перестаю держать своё тело и прикладываюсь лбом об пол.
Млять. Я реально жалок и никому не нужен. Сейчас её нос в конопушках меня вышвырнет отсюда, и я где-нибудь сгнию, если раньше не откинусь на боях. Но домой к отцу по собственному желанию не вернусь.
С этой мыслью я доползаю до дивана. Забираюсь на него прямо в кроссовках, ощущая, как колотит всё тело. Тащу на себя плед, сворачиваясь колесом. Мне тошно и противно. Я в очко пьян.
Завтра меня выкинут отсюда как вшивую собачонку. И Аня будет права.
