Никаких колючек Тимур не терял. Он просто наточил их и запихнул мне под рёбра. Наверное, поэтому так больно где-то в груди.
*бич-пакет — сленг, означает лапшу быстрого приготовления.
Глава 30. Тим
Глава 30. Тим
Ключом от машины я поддеваю железную крышку на горлышке. Издав характерный щелчок с шипением, она отскакивает и летит на пол. В темноте мне не видно куда, да и как-то срать.
Расхлябанно развалившись на диване, я кидаю на него уже ненужные ключи от тачки и хлебаю из горла пиво, ощущая, как горчит на языке.
Какая это по счёту бутылка? Шестая?
Ну и чёрт с ним. У меня есть ещё три порции дешманского пива, купленного в местном магазине. Но сейчас у меня такое отборное говно в душе, что плевать, чем его заливать.
Сейчас я не чувствую привычную ломоту и тяжесть в теле после боя. У меня не горят костяшки пальцев, которые несколько раз прочесали по морде того барыги. Я не ощущаю привкуса удовлетворения от выигрыша.
Я развалился на старом скрипучем диване в темноте, уставившись глазами в потолок и просто хлещу бухло.
А по моей голове, как отбойными молотками, стучат слова этой девчонки.
«Ты никому не нужен, Тимур Горин…»
— Да прям там… никому, — зло усмехаюсь себе под нос и просто присасываюсь к бутылке пива.
Дешёвое пойло ощутимо заполняет мой пустой желудок. Он аж сжимается и громко урчит. Надо бы пожрать, но бич-пакет так и стоит на столе. С каждым глотком меня всё сильнее размазывает по дивану. С момента, как Аня ушла, я лениво глотаю пиво.
Бутылка опустошается наполовину через несколько секунд. Ставлю её на пол и утыкаюсь взглядом в потолок, на котором движется тень от веток деревьев за окном.
«Никому», — монотонно повторяется и повторяется голосом Ани в моей башке. Он словно идеально заточенный нож всё полосует и полосует меня изнутри.
Моё дыхание учащается, потому что лёгкие будто бы не кислородом заполняются, а её словами:
«...никому...»
«...никому...»
Правильная белобрысая девчонка... И её правильность — это отрава.
Её желание помочь — хуже равнодушия.
Даже сейчас в моём подсознании Аня раз за разом тычет в меня пальцем, называет мудаком, кривит лицо и губы, но, твою мать, взгляд её всё равно полон боли. Чистой и слишком искренней.
Я фыркаю, вспоминая, как она разоралась на меня. Чуть ли не ногами топала. Не понравилось ей, как с ней разговариваю? А мне нравится, как она разговаривает со мной?
Как с маленьким: нянчится, указывает.
