Все последние часы пути я находилась во взвинченном состоянии – ведь скоро-скоро граница – начало начал Российской земли. Уже стемнело, когда Саша внезапно свернул на обочину, остановил машину: «Здесь… Можно выйти. Только ненадолго».
На протяжении всех трех лет неволи, представляя мысленно эту минуту – минуту встречи с Родиной, мне почему-то всегда виделась одна и та же картина… Это непременно произойдет ярким солнечным утром. Еще издалека я увижу знакомый по кинофильмам четырехгранный полосатый столб с нашим советским гербом и с надписью СССР, увижу небольшое, в солнечных бликах белое здание пограничной заставы, а возле него – группу бравых, подтянутых пограничников, что встречают приближающийся состав с недавними фашистскими узниками.
Машинист даст долгий приветственный гудок, и поезд, слегка притормозив ход, проследует мимо поднятого полосатого шлагбаума, а люди, прильнувшие к окнам вагонов, будут махать руками пограничникам, кричать им слова любви и признательности и плакать от великого счастья возвращения из постылого рабства в родные края…
Все оказалось по-другому.
Чуть в стороне от дороги неясно вырисовывалась в темноте груда развалин, – по-видимому, там был когда-то погранпост. Не увидела я и привычного полосатого столба. Бывшая погранзона была бы совершенно пустынной, если бы не застрявший неподалеку, на противоположной стороне дороги, крытый, наподобие нашего, автофургон, под которым ерзал по грязному, в выбоинах асфальту, от души чертыхаясь, какой-то бедолага-шофер.
Пока подошедший к нему Саша, опустившись на корточки, давал профессиональные советы, я перебралась через скованную хрупким, ноздреватым льдом канаву. Передо мной, насколько могли различить в темноте глаза, лежала черная, местами покрытая нерастаявшими серыми островками снега, израненная, в воронках от разрывов бомб и снарядов, равнина. Возле своих ног я различила торчащий из земли виток ржавой колючей проволоки. Чуть дальше – полузасыпанный, бесформенный, с острыми краями кусок бетона – видимо, остаток от прежней надолбы.
Там – еще… Еще…
Нагнувшись, я подняла горсть холодной, влажной земли, поднесла к лицу пахнувший недавними вьюгами, талым снегом, весенними рассветами, порохом и дымными пожарами тугой, обжигающий кожу комок. Мне хотелось плакать, и я заплакала легкими, беззвучными слезами от переполнивших сердце горького сострадания, любви, глубокой, беспредельной нежности.
