Немцев теперь тут нет, никто у них ничего не отберет. Приплод они продадут, а вырученные деньги пустят на ремонт хаты. Вон стропила сгнили – потолок прогибается. Фундамент тоже разрушается, надо ремонтировать… Слава Матке Бозке, у них хоть такая хата сохранилась – немцы пощадили ее, не сожгли, а почитай половина жителей деревни сейчас в землянках бедствуют, дым глотают… Может, до Матки Бозки дошли молитвы стариков и сыновья их живы, не убиты. Вот вернутся домой – есть где головы преклонить.
Обо всем этом пани Гелене неторопливо рассказывала маме после совместного с водителями сытного ужина.
Хозяйка выставила из печи котелок с горячей картошкой, высыпала прямо на столешницу горсть ядреного чеснока, оторвала от связки над плитой большую луковицу. Ребята открыли две банки мясной тушенки, достали из своих «сидоров» хлеб, шмат сала.
Сейчас все спят. За стеной раздается прерывистый мужской храп. Деликатно посапывают носами расположившиеся на полу возле плиты на разложенных полосатых домотканых дорожках мама, Катерина и Руфа.
А мне не спится. Едва прикрою веки, в глазах – дорога, дорога, дорога… Мелькают придорожные, с набухшими уже по-весеннему почками деревья и кусты. Проплывают мимо деревни с полуразрушенными, когда-то, видимо, богатыми поместьями, с покосившимися, крытыми соломой хатами, с торчащими то тут, то там, прямо из земли железными трубами, из которых вьются жидкие дымки и возле которых копошатся какие-то оборванные дети. Заслышав рокот наших машин, замурзанные, бледные мальчишки и девчонки устремляются, путаясь большими, не по росту обувками, к дороге, остановившись на обочине, что-то кричат нам, машут вслед худыми ручонками.
Война… Ее злокачественное дыхание ощущается во всем, она везде оставила свой разрушительный след.
Пользуюсь тем, что пани Гелене, плеснув в коптилку керосин, продолжает бодрствовать, я тоже продолжу свои записи. В начале мы четверо сидели вместе в одном из кузовов. Потом меня «укачало» – с детства не могу ездить ни на каком транспорте «задом наперед», – и я оказалась в кабине следующей за нами машины.
Ее водителя тоже зовут Саша. Это – молодой, очень стеснительный, непрерывно краснеющий паренек. Как выяснилось, он тоже мой «земеля» – из Кронштадта. Естественно, мы оба очень обрадовались этому обстоятельству, тотчас воспылали друг к другу чуть ли не родственной симпатией.
Саша спросил меня – когда и при каких обстоятельствах нас освободили.
