– В один прекрасный день, когда я была погружена в то, что называется материнством, ты вылил на меня ушат помоев и оскорблений. Незаслуженных.
Я вопросительно посмотрела на Глеба, он кивнул.
– Мало того, что ты указал на все мои недостатки, сделав это в особой уничижительной форме, так ты еще и сказал, что изменяешь с более… красивой женщиной.
– Я соврал!
– По какому из пунктов?
– По поводу измены – точно. И по поводу первого… я… в общем…
– В общем, тебе не понравилось, что я растолстела, но вместо того, чтобы как-то мягко подобрать слова, ты решил пальнуть в свою жену из всех смертельных орудий сразу.
Браво, Ланской!
Я зааплодировала мужу, а он поник, но тут же заговорил:
– Мне очень жаль, что я был таким…
– Чудаком на букву «м»?"
"– Да… Прости меня, пожалуйста. Если бы сейчас я мог вернуться обратно и все исправить.
Я фыркнула и тоже отпила кофе, чтобы хоть немного скрасить тот привкус металла, что появился на языке.
– Вернуть все невозможно. В этом я уверена на сто процентов.
Я растянула губы в невеселой улыбке и, покачав головой, опустила взгляд, сосредоточив свое внимание на кофе.
– А может, попробуем это сделать? Я буду очень стараться, – наконец, выдохнул Ланской, прерывая гнетущее молчание.
Поразительно: скажи Глеб все это вскоре после того, как признался в измене, которой, по его словам, вовсе не было – и я, наверно, ухватилась бы за эту возможность все наладить, исправить, залатать то, что было так дорого…
Но он медлил. Он упивался своей Боженой, пока я – лила слезы. Он упорно делал мне все больнее, от чего я становилась с каждым ударом лишь крепче.
Он сам создал ту, что вовсе не собиралась прощать его только потому, что он раскаялся. И уж тем более – радостно соглашаться начать все заново.
– И как ты себе это представляешь? – поинтересовалась размеренно, внимательно глядя на полное страдания и надежды лицо мужа. – Чтобы начать заново, нужно устранить все, что мешало в прошлом. Ты понимаешь, о чем я говорю, Глеб?
В его глазах промелькнуло затравленное выражение.
Он, несомненно, понимал.
– Оль, но ведь она моя мама…
Это прозвучало отчаянно, почти беспомощно. И вместе с тем – словно бы смиренно, будто только попроси я его отказаться от Риммы Феликсовны – и в данный момент он пообещал бы мне даже это.
А потом – сам же об этом и пожалел бы. И возненавидел меня за такие условия, обвинил бы в новых смертных грехах…
Нет, мне совсем не нужны были такие жертвы. Только лишь уважение к своей персоне, которое я вполне заслужила.
