Я понимаю, что мои ноги на его пояснице.
Майк действует с напором, пытаясь залезть своим наглым языком в каждый уголок. Глубоко. Зубы сталкиваются, чиркают. У меня в груди все горит, в животе сгусток энергии, который все тяжелеет и тяжелеет.
Тело волну описывает. Промежность, солнечное сплетение, грудь. Этими точками к Майку липну.
Губы Марино царапают подбородок, снова возвращаются к моим губам, зубами оттягивая, и тут же снова язык в рот погружает.
Под веками глаза закатываются от удовольствия. Мычу. Майк не сдерживается.
По краю ходим. Стонем одновременно.
– Cazzo! (итал.: блядь!)"
"Глава 22. Таня"
"Наш поцелуй длился пару секунд, но сердце успело отбить минутный марш. С каждым вдохом грудью касаюсь Майка, и приятные вибрации растекаются по телу.
Его взгляд, быстро скользящий по лицу, перекручивает чувства раз за разом. Я попала в водоворот.
Как он вообще посмел прикасаться ко мне после всего, что вытворял?
Замахиваюсь. Ладонь горит. Что у него за щетина такая невидимая, но острая и колючая? Все ненормально с этим гонщиком.
– А это за что?
Майк трет щеку и смотрит с обидой. Оба пытаемся справиться со сбившимся напрочь дыханием. Или еще кое с чем. Марино пытается прикрыть свой пах. Мои руки дрожат после внезапной, болезненной близости.
Я успела забыть, каково это, когда Майк Марино целует.
– За твой язык у меня во рту!
– Он там не в первый раз, как бы!
Бьем друг друга взглядами, отворачиваемся.
Мышцы на спине Марино перекатываются, он то и дело сжимает руки в кулаки.
Я вижу, как ему тяжело справиться с чем-то внутри себя. Может, это обида, что я не позволила ему зайти дальше, может, потому, что унизила уже второй пощечиной. Этот итальянец довольно высокомерен, а тут я, простая девчонка из Сибири.
– Это было больно, – круто разворачивается и снова оказывается где-то поблизости, – удар у тебя, блин… Всю чуткость из меня выбила. Забудь теперь о ней.
– У тебя ее и не было, – приблизившись, выговариваю злобно каждое слово.
Замолкаем одновременно.
Сколько же всего мы наговорили за это время.
Хоть часть из них правда? Ведь самого главного мы и не сказали.
– Не было, значит, – спокойно повторяет, но глаза покрываются ледяной корочкой, и в комнате становится холодно от перемены настроения моего гонщика, – да ты тоже так себе была, жемчужинка.
От негодования снова поднимаю руку, но Марино уже наученный горьким опытом перехватывает ладонь с громким, но довольным цыком.
– Так себе?
– Именно! Так себе.
Задыхаюсь.
