Так, обнявшись, они и заснули, а утром, проснувшись, Павел удивленно констатировал: немцы — тоже люди, временами вспыльчивые, иногда ранимые, и женщины их, в принципе, хотят того же, что и прочие женщины в мире. Немного ласки, мира, уверенности хотя бы в завтрашнем дне…
Он так и не решился сказать об отъезде. Линда улыбалась, льнула к нему, мечтательно закрывала глаза, шептала, что ей плевать на мнение окружающих — и даже собственной матери. В восемь утра она спохватилась: боже, до полудня надо отоварить карточки на хлебопродукты, а там такая длинная очередь!
— Ты пойдешь сегодня на свою работу? — Она прижалась к нему, осыпала поцелуями.
Павел что-то промычал, скорее, отрицательное, нежели положительное.
— Отлично! — Линда спрыгнула с кровати, стала лихорадочно одеваться. — Я постараюсь быстро вернуться, не уходи никуда… — Она вдруг пристально посмотрела в его печальные глаза и тихо спросила:
— Ты точно никуда не собираешься, Пауль?
Он заверил, что все в порядке, и Линда убежала.
Было очень стыдно, неловко, совесть лаяла и кусалась.
Павел выскользнул из комнаты через пятнадцать минут — побрившийся, одетый по форме, с вещмешком за плечом. На столе осталась записка — за содержание последней ему тоже было стыдно. Он на цыпочках прошел по коридору мимо комнаты фрау Магды, тихо отворил дверь, вышел.
На улице закружилась голова, пришлось на минуту прислониться к стене. До отправления поезда оставалось меньше часа. А еще билет выкупить, в очереди поругаться. Булочная, из которой торчала живая очередь, находилась слева.
Он повернул направо, шмыгнул в переулок. Вышел на соседнюю улицу, присел на лавочку, чтобы перекурить. На душе было муторно. «Куда ты едешь? — думал он, глубоко затягиваясь. — Скушал «залипуху» о новом назначении? Можно подумать, не знаешь, что ждет тебя в Москве. Им просто не хотелось посылать за тобой людей — тратить деньги, ресурсы, рабочее время. Зачем, если ты сам приедешь, поскольку человек ответственный, почитаешь офицерскую честь и приказы вышестоящего начальства? Гордость и долг не позволяют пуститься в бега».
Но он выполнил свой долг — с 41-го года выполнял, и упрекнуть ему себя не в чем. Он ДО КОНЦА его выполнил. А дальше будет не долг, а тюрьма, следствие, сырой подвал. Он станет разменной монетой в противостоянии карательно-силовых ведомств. И информирован он больше, чем положено, — такие информированные долго не живут. Ему ли не знать, как это делается? «Беги, капитан, — вкрадчиво нашептывал подленький голос разума.
