– А ежели не чудь, – неуверенно произнес Ложкин-старший, – тогда говори, что ты тут делаешь, старая ветошь. Не то… – он опять ткнул стволом в воздух.
– Что делаю-то, миленький? – переспросил старик. – Живу да Богу молюсь. И ты со мной жить будешь.
– Это с чего? – Ложкин-старший так удивился, что опустил винтовку.
Старик не ответил ему. Вместо этого он сказал:
– Ну, идемте, выведу вас к свету. Здесь вам оставаться не нужно. Эк вас далече занесло.
– А где мы, дедушка? – спросил младший из братьев.
– Глубоко, моя радость, глубоко. В самом нутре горы.
– Как же мы сюда попали? Мы и шли-то недолго, – изумлялся младший.
– А тут долго и не надо. Коготок увяз – всей птичке пропасть. Ну, идем, что ль? Или здесь хотите остаться?
– Идем, – хором ответили братья.
Старик повел их в ту сторону, откуда они пришли. А может, в противоположную – братья в темноте потеряли направление. Лампадку старик держал перед собой, и Ложкиным, шагающими сзади, света едва доставалось. Но тут по бокам стали вспыхивать сами по себе огни, словно невидимая рука зажигала фонарики.
Братья, шарахаясь от огней, со страхом озирались, а старший водил винтовкой, не зная, куда прицелиться.
Старик обернулся.
– Не дивитесь, – сказал, – так должно быть.
На братьев его слова подействовали успокаивающе. Младший повеселел, предчувствуя скорое спасение, старший закинул винтовку на плечо и спросил:
– И куда же ты нас выведешь, старик?
– А куда надо, туда и выведу.
– Ты вот что. Ты нас выведи под гору и на северную сторону.
А там уж мы сами смекнем, куда податься.
– Да нет, миленький. Под гору тебе не надо, – ответил старик, не оборачиваясь. – Пропадешь ты там.
– Это уж не твоя забота, старый комод, – грубо сказал Ложкин-старший. – Эй, ты чего?
Он попятился. Старик, внезапно остановившись и повернувшись, просто смотрел на него, а Ложкину казалось, будто под этим взглядом он стал голым. Невольно двинулась рука – прикрыть срам, но этого было явно недостаточно.
Прикрывать понадобилось все, потому что срам каким-то образом оказался повсюду – Ложкин чувствовал это и едва не сгорал со стыда."
"– Стыдишься? – произнес старик, словно упрекая. – Меня стыдишься? Меня, червя нечистого! Что же я Богу-то скажу на суде? Жил, дескать, грехи изживал, да не изжил ни самого крошечного, зато гостей пришлых стыдить был горазд, будто какой святой пустынник? Нет уж, миленький, – попросил он кротко, – ты меня не стыдись.
