– Ты чего, Мишка, говоришь такое? – недоумевал младший. – Они ж с нами все терпят, поровну.
– Ага, поровну, – злобился Ложкин-старший. – Небось у офицерья нынче и костер дольше горел, и в часах им стоять не надо, ж… морозить. И портянки им денщики высушат и воды с утра нагреют.
– Им же по чину… положено так, Мишка, – все больше пугался младший. – А без чина это же что… это каждому, что вздумается…
– А что ж тут плохого, если вздумается? Человек, он же для полета. А не вшей разводить, так?
– А Бог? – упавшим голосом спросил младший.
– Его-то тогда куда? Тоже… того?
– Глупый ты какой, Алешка, – рассердился на брата Ложкин-старший. – Бога ему куда. А может, нету никакого Бога. Говорят же, что нету. Красные белых и без Бога за милую душу треплют. А нам с тобой, что же, помирать за этого Бога, за офицерские теплые подштанники и тычки в морду?
Головешка погасла, напоследок прищелкнув. Братья остались в кромешной тьме.
– Ну вот, – тоскливо сказал младший, – теперь мы умрем не за Бога и не за теплые подштанники, а по дурости.
– Ты меня, Алешка, не зли лучше… – начал было старший, но вдруг примолк. – Тсс…
Прошло с полминуты.
– Слышишь? – прошептал старший.
– Идет кто-то, кажись. Далеко будто.
– Не, близко. Молчи.
Послышался тихий шорох. Младший Ложкин последовал примеру и тоже стянул с плеча винтовку, осторожно передернул затвор. Ладони вспотели от внезапного страха. Никто из отряда не мог приближаться сюда такими легкими, шелестящими шагами.
– Это подземная чудь, – произнес он едва слышно, одними губами.
Но старший понял его.
– Щас мы ее…
Впереди возник желтый огонек. Он медленно двигался и чуть покачивался. Младший Ложкин крепче сжал винтовку и прицелился.
Из темноты выплыло лицо старика, а затем он обрисовался весь – белоголовый, с длинной бородой, сгорбленный, одетый в грубую мешковину, с крошечной масляной лампадкой в руке. Света она давала так мало, что было непонятно, каким образом старик виден целиком, с головы до ног.
Словно сам себе был лампой.
– Ну что, заплутали, молодцы? – со странной лаской спросил старик. Голос его не скрипел, не дребезжал и был полон совсем не стариковской силы.
– А ну, – прикрикнул на него Ложкин-старший и ткнул вперед винтовкой, – руки вверх, чудь подземная.
– Ахти, да какая же я чудь? – удивился, но совсем не испугался старик и продолжал источать спокойную ласку. – Вы глаза-то, молодцы, разуйте. Русский я человек, веры христианской.
