А вот то, что оба насторожились после «бесед», решили обсудить это событие…
Встреча продолжалась минут десять, при этом мимо них постоянно сновали люди. Потом собеседники расстались, пожав руки (значит, не заклятые враги), и каждый отправился на свое место службы.
– Берем обоих, товарищ майор? – деловито предложил Казанцев.
– Страшно представить, Вадим, что будет со страной, если однажды ты станешь наркомом внутренних дел. В ней останется кто-нибудь не арестованный?
– Значит, в происходящем нет ничего странного? – обиделся капитан.
– Эти двое боролись с оккупантами, обоих допрашивали под видом доброжелательных бесед – поневоле занервничаешь, даже если ни в чем и не виноват. Они контактировали при немцах, продолжают поддерживать отношения, и сейчас, возможно, им есть что обсудить, например незначительные грешки… Но что-то в этом есть, отчасти ты прав, Вадим. Будем продолжать наблюдение.
– Не понимаю, зачем нервничать, если ты ни в чем не виноват, – пожал плечами Чумаков. А когда на нем пересеклись четыре пары любопытных глаз, сам стал нервничать и чесаться.
Следующие две новости касательно одного лица поступили вечером. Казанцев убыл следить за Булавиным, вернулся в одиннадцатом часу вечера. Глаза у капитана таинственно поблескивали.
– Докладываю по порядку, товарищ майор. По сведениям «наружки», подполковника милиции Булавина с самого утра словно подменили. Орал на подчиненных, потом заперся в кабинете, долго не выходил. В ситуации с его работой не было ничего критического, обычная рутина.
Значит, причина в другом. Я начал следить за ним, когда он в восьмом часу вечера вышел из отдела. Форму он сменил на гражданскую одежду. На Викторе Афанасьевиче лица не было. Весь белый, мешки под глазами. Сказать, что он нервничал, – значит ничего не сказать. Сел на лавочку в сквере, долго курил, ерзал. Я дважды мимо прошел, он даже ухом не повел. Потом вскочил, словно решился на что-то, зашагал к выходу из парка, перебежал дорогу. А там остановка общественного транспорта, автобус ходит.
Так он даже не дождался автобуса, передумал, снова подался в парк через дорогу. Примостился на лавочке, опять курил безбожно. В сквере таксофон стоял, кстати работающий, так он уставился на него, собирался звонить, но передумал. Достал блокнот, вырвал листок, стал что-то писать. Достал чистый конверт из портфеля, запечатал, но подписывать не стал. Потом пацана какого-то подозвал, стал ему что-то говорить, конверт совал, а сверху – купюру.
