Ей казалось, что она плывет в каком-то полупрозрачном тумане и слышит голос Максима как будто издалека, по вечно плохо работающей междугородке, когда приходится по сто раз переспрашивать: «Что ты сказал? Повтори!»
Нет, она не просила его повторить. Она отчаянно ругала себя, пытаясь сосредоточиться, чтобы запомнить все, не пропустить ни слова, уловить его малейшие интонации."
"Но, как бы она ни пыталась, получалось неважно. Она даже щипала себя за запястье, щипала больно, закручивая тонкую кожу узлом. В ту острую минуту боли ей казалось, что она очнулась и слышит четко и ясно, но боль проходила, и она снова погружалась как в кокон, ныряла в туман.
Пешком они прошли Садовое, вышли на Горького, к памятнику Маяковскому. Небо медленно, но неотвратимо бледнело, пока слабо высвечивались очертания домов, фонарей и скамеек, и город плыл, словно в разбавленном молоке.
Свернули в переулок к Патриаршим и наконец сели на лавочку. Сил идти не было. У Али слипались глаза и, как она ни силилась их открыть, получалось плохо.
Устав бороться с собой и осмелев, пробормотала:
– Можно я посплю хотя бы полчасика?
– Ну я и болван, – ответил он. – Совсем тебя умотал! Конечно, поспи! Да и я сам, если честно, не против.
Максим еще что-то говорил, но Аля уже не слышала. Она спала, скинув удобные шлепки на пробке, положив голову на его плечо, и распушенные от утренней влаги волосы почти закрывали ее усталое, но порозовевшее и счастливое лицо.
Пару минут Максим рассматривал ее, потом осторожно пристроил ее легкое, почти невесомое тело на лавку, положил ее голову на свои колени.
Она не проснулась – даже не шевельнулась.
На земле, нос к носу, стояли ее смешные модные шлепки.
И почему-то его это тронуло.
Откинув голову на спинку лавочки, он закрыл глаза.
«Зябко, – подумал он и передернул плечом. – Но укрыть ее нечем. Ну и ладно, не на Северном полюсе. А смешная она. Наивная какая-то. Все эти телки похожи друг на друга как две капли воды, как однояйцевые близнецы. А эта другая».
Он громко зевнул и испуганно скосил глаза на нее.
Спит.
Он закрыл глаза и пристроил голову поудобнее. «Жестко. Все равно жестко. Шея будет болеть. Алевтина. А имя дурацкое, как ни крути. Интересно, а как ее отчество? Кажется, папашку ее звали Сашей. Да, точно. Выходит, Алевтина Александровна. Маман про него рассказывала – ее первая детская любовь. Красавец был необыкновенный. А что толку? Пропал. Наркотики, кажется.
Холодно. Еще полчасика, а потом девицу в такси, а сам на дачу.
