Только бы он был жив! И он во всем разберется, я тебя уверяю! У Вити все связи в руках – еще бы, КГБ, он всесилен! Что же ты молчала, моя милая? Страдала и молчала! Да мы посадим его, твоего обидчика, он получит по полной! Аля, – она отодвинула внучку и посмотрела ей в глаза. И тут же замолчала: внучка смеялась, размазывая по лицу темные от туши слезы.
Софья Павловна устало опустилась на стул.
– Ты что, надо мной издеваешься? Что ты ржешь, прости господи, как цирковая лошадь? Аля, ты спятила? О господи!
Икая и захлебываясь в смехе, Аля умылась, выпила стакан воды и наконец успокоилась.
– Ба, ну прости! Прости ради бога! Просто так смешно вышло: «Мы его посадим, он получит по полной!»
– А-а-а-а, тебе смешно, – с обидой протянула Софья Павловна. – А вот мне, Аля, не очень. И вообще, пока ты немедленно мне все не расскажешь, я вообще отказываюсь с тобой разговаривать!
Пришлось. Пришлось рассказать. Давно было пора. Ба в своем уме, как всегда, ни слова не спрашивает, не любопытствует, в душу не лезет, ждет, пока внучка сама расскажет.
Словом, верна себе. Аля во всем виновата сама. Сколько можно испытывать терпение человека, к тому же пожилого и нездорового?
Ба слушала, не перебивая. Иногда хмыкала, качала головой, и ее красивые узкие брови взлетали наверх. На лице ее была целая гамма чувств – удивление, недоумение, сарказм, расстройство, обида и снова удивление.
Аля закончила недлинный рассказ и выдохнула – ей сразу, почти моментально, стало легче, камень свалился с груди.
Софья молчала, внимательно, словно впервые, разглядывая ее.
– Ба, ты очень обиделась? – прошелестела Аля. – Я тебя оскорбила? И ты меня не простишь? Никогда не простишь, да, ба? Не простишь мне это вранье? Просто… просто я боялась, ну и вконец завралась… – Аля опустила голову и закрыла лицо руками. Сквозь тонкие пальцы лились беззвучные слезы."
"– Какая же ты глупая, Аля! – сказала Софья. – Ну просто экспонат для музея дураков, прости за грубость.
Обиделась? Никогда не прощу? Да о чем ты, девочка? Мне на деда твоего вообще наплевать! Жив, помер – какая разница? И я лица-то его не помню.
А ты говоришь! А про вранье… – она усмехнулась. – Да я, девочка, всю жизнь врала! И самое страшное – себе! Вот от этого все мои беды.
Оторвав ладони от лица, Аля подняла голову и с испугом смотрела на бабушку.
– Я о другом, – продолжала Софья Павловна. – Откуда ты такая? Чему научила тебя твоя мать? Время честных, справедливых и прекраснодушных прошло! Это я еще его застала – так, слегка.
