А потом тридцатые, война. Главное было – сохранить жизнь. Только вот я часто думала потом: а точно это главное? Ведь после предательства, подлости надо жить дальше. И как? Не мне судить их, не мне. Я и сама-то не без греха. Правда, никого не закладывала и не предавала. Это меня, наверное, от петли и удержало. – Она помолчала, потом продолжила: – Друг был у твоего деда, Мишка Кошкин. В Гражданскую на бронепоезде воевал, с белополяками. Грудь в орденах. Смешной такой, вихрастый, конопатый. Совсем простецкий, откуда-то с Урала, из глухой тайги.
С виду – Иван-дурак, а талант огромный! Все писал – и стихи, и прозу. Да какую! Сердце останавливалось, когда он читал! А потом написал повесть, где все изложил, понимаешь? Все разложил по полкам – кто есть кто. И как все на деле. Потому что понял, дошло.
Принес нам первым, потому что друзья. Пришел с женой Леночкой, она ребенка ждала. Как же Добрынин тогда испугался! Просто в штаны наложил! Стал уговаривать не отдавать в издательство, понимал, что сразу каюк – такого не прощали.
Меньшего не прощали, а тут такое! Ты же понимаешь, что это, шипел твой дед, никогда не напечатают! А вот стукнут сразу, в тот же день. И все, крышка! Всем крышка, Мишка!
– Всем? – усмехнулся тот. – За себя боишься?
Левка показал ему глазами на Лену. Та заплакала.
Я сказала:
– Мишка, ты гений. И сам это знаешь. Но Левка прав: это не срок, это… вышка. Спрячь и не рыпайся. Подумай о них. – Я кивнула на беременную Леночку. – Не только себя погубишь, еще две живых души!
– Да не две – больше! – заорал этот дурак Добрынин.
Не сдержался, трясся за свою шкуру – как же, лучшие друзья.
Мишка встал и кивнул жене:
– Пошли, Ленок! Нас не поняли.
Плюхнувшись в кресло, Добрынин рыдал. Неврастеник. Трус и дерьмо. Я вышла их провожать. Опять заговорила, пытаясь убедить. Лена испуганно хлопала глазами.
Я закричала:
– Что ты молчишь, идиотка? Жить надоело? Ты же ребенка носишь, мать твою! О нем ты подумала?
Лена вскинула голову:
– Я во всем слушаюсь Мишку.
Ты же сама сказала – он гений! Вот как мне повезло!
Я и заткнулась.
Повесть свою Мишка отдал редактору. Взяли его на следующий день.
Я хотела забрать Лену к себе. Добрынин не разрешил – пусть едет в деревню, спасается. Здесь он был прав. Но она не поехала. Потом, конечно, было собрание. Да не одно. Все классики гневно клеймили «предателя и урода», подписывали какие-то письма. Требовали, требовали… «Таких не должно быть в наших рядах» ну и так далее.
