…Лена позвонила вечером и сказала, что Катя чувствует себя плохо.
— Но что же все-таки с нею?
— В том-то и дело, что ничего не понять. Налетов уже давно нет. А температура высокая.
— Что же врач говорит?
— Говорит: надо ждать.
И мы заговорили о другом. Впрочем, другое — это был все тот же наш крустозин. Лена уже знала о нашей удаче от Виктора, который зашел к Рубакиным после работы.
— В общем, ты не волнуйся. У Павлика в прошлом году после ангины тоже долго держалась температура.
— Я не волнуюсь.
Но наутро она пришла в институт такая бледная и подавленная, что не было человека, который бы не спросил, что случилось."
"— По-видимому, общее заражение крови.
— Да что ты говоришь! Не может быть! Откуда?
— После стрептококковой ангины.
— Сделали анализ крови?
— Да. Кровь стерильна. Но врач говорит, что это еще ничего не значит.
В течение дня она несколько раз звонила Катиному отцу, и вся лаборатория уже знала о девочке, заболевшей общим заражением крови, тем самым заражением крови, которое вызывается гнойными микробами, столько раз таявшими на наших глазах под действием крустозина.
— Вот был бы у нас устойчивый препарат, — сказал Коломнин со вздохом.
Лена быстро взглянула на него, потом, широко открыв глаза, — на меня. Я промолчала.
Вечером я поехала к Лене и нашла ее у Стогиных, в полутемной комнате, у постели, на которой, закинув ручки и тяжело дыша, лежала Катенька. Высокий человек в военной форме шагнул мне навстречу.
У него было хорошее лицо с темными, сдвинутыми у переносицы бровями. Это был Стогин.
Прошло несколько дней, и положение оставалось тяжелым, а между тем что только не делали с этим бедным, худеньким, измученным телом!..
Поздним вечером мы с Коломниным сидели в лаборатории, когда дежурный позвонил и сказал, что меня хочет видеть какой-то военный. Я спустилась в вестибюль.
— Татьяна Петровна, это я, Стогин.
— Как Катенька? Консилиум был?
— Да.
Только что кончился. Плохо. Татьяна Петровна, я приехал к вам… Больше нет надежды. У вас есть препарат, который, возможно, мог бы помочь. Елена Васильевна говорила мне… Я знаю, вы еще не испытали его на больных. Но ведь теперь все равно… Никакой надежды.
Он говорил бессвязно, торопливо, перебивая себя и, видимо, очень боясь отказа. На скулах ходили желваки. Губы поджимались, как от неожиданной боли.
