Втроем мы отправляемся в МХАТ, на новую постановку «Трех сестер» — прекрасный вечер, когда все, что происходит на сцене, какой-то таинственной нитью связывается с Лопахином, с годами юности, с первой скользящей зеленью вязов, с памятной ночью на Пустыньке, когда мы с Андреем поклялись «совершить великое во имя и для счастья народа».
А потом Митя уезжает — очень веселый после удачного доклада в ВИЭМе. Прежде, едва мы расставались, я начинала с грустью думать о том, что к его таланту — оригинальному, острому — с годами не прибавляется почти ничего.
В детстве мне подарили калейдоскоп, и я не могла насмотреться на разноцветные, симметричные узоры и сочетания, мгновенно изменявшиеся, едва поворачивалась трубочка, в которой было заключено это чудо. Потом я нечаянно наступила на калейдоскоп, и из треснувшего картона посыпались осколки самых обыкновенных цветных стеклышек — тех самых, которыми мы играли в «классы»… Что-то непрочное, легко меняющееся подчас мерещилось мне в Митиных слишком стройных сочетаниях и схемах.
Но с другим, совсем с другим чувством я на этот раз провожала его…
Это был не совсем обыкновенный день — по двум причинам, между которыми не было, казалось, ни малейшей связи. Часов в двенадцать Лену вызвали к телефону, она поговорила с кем-то и, озабоченная, постучала ко мне.
— Это мой сосед, Стогин, — сказала она. — Он просит меня приехать. Катеньке хуже.
— Хуже? Я не знала, что она заболела. Давно?
— На прошлой неделе.
— Что с нею?
— Стрептококковая ангина.
Но уже дня три, как температура упала. А сегодня почему-то опять поднялась.
— Ну поезжай. Я тебе позвоню.
Лена уехала, и день пошел своим чередом. Но часа в четыре оглушительный грохот вдруг донесся из комнаты биохимиков — я опрометью бросилась туда и, не поверив глазам, замерла на пороге: взявшись за руки, Виктор, Катя Димант и двое молодых сотрудников плясали какой-то дикий танец вокруг стола, на котором в штативе одиноко стояла пробирка с темно-желтой жидкостью. Вечно озабоченный Коломнин притопывал, прищелкивал пальцами и мурлыкал.
— Татьяна Петровна, получилось! — закричал он. — Вот он — душа моя!
В пробирке был первый очищенный крустозин — правда, еще далеко не в той степени, которая могла совершенно исключить вредное влияние примесей на организм. Но это в ту пору было не так уж и важно для нас; мы искали самый метод очистки, и пробирка с темно-желтой жидкостью была первым доказательством, что в этих поисках мы вышли наконец на дорогу.
