— Что случилось? — с беспокойством спросил Рубакин, когда я положила трубку.
— Какая-то странная телеграмма от Андрея. — Я повторила текст. — Что это значит?
— Ничего особенного. Просит, чтобы его встречал Малышев, а не вы.
— Почему? И что такое шестьдесят восемь?
— Очевидно, номер поезда?
— Нет, шестьдесят три. А почему нет номера вагона? С ним что-то случилось.
— Полно, Татьяна.
— Петр Николаевич, с ним что-то случилось. И что это за «сообщите»? Почему на «вы»?
— Да разве так еще иногда путают на телеграфе? А вы позвоните Малышеву.
Может быть, он что-нибудь знает?
— Да, да!
Лена пришла, когда я звонила Малышеву в Наркомздрав, где мне сказали, что он поехал домой, потом — домой, где мне ответили, что он еще в Наркомздраве.
— Знаешь что, запишем текст, — сказала Лена, — и посмотрим, как он выглядит на бумаге.
Но текст не стал яснее после того, как она записала его на бумаге.
— Так или иначе, он жив и здоров, в этом нет никаких сомнений. И едет домой — чего же тебе еще надо?
— Да, да.
Я снова принялась звонить.
— Еще не вернулся… Подождите минуту. Сейчас подойдет.
— Татьяна Петровна, я вас ищу, — услышала я голос Малышева, сдержанный, как всегда, но с оттенком недоумения. — Я получил от Андрея Дмитрича странную телеграмму. Она у меня с собой. Сейчас прочитаю. «Признаки на десятый день, не сообщайте домой шестьдесят три, вагон восемь». Судя по дате, он завтра должен быть здесь. Но почему не сообщать домой? И что это за признаки? Вы от него ничего не получали?
Встречаю Андрея
Ничего особенного не было в том, что поезд немного опоздал, но мне подумалось, что и это чем-то связано с непонятными телеграммами от Андрея.
«Стало дурно, сняли на какой-нибудь маленькой станции», — представилось мне, и Малышев, который научился, кажется, читать мои мысли, укоризненно покачал головой.
Восьмой вагон оказался в конце поезда. Пока мы добежали, Андрей уже вышел, и я издалека увидела его среди шумной, разговаривающей, идущей по перрону толпы.
— Вот он!
Я обернулась к Малышеву, который не поспевал за мной, и по его всегда сдержанному, а в это мгновение просветлевшему лицу поняла, что у него так же, как у меня, отлегло от сердца.
Андрей нес в руках два чемодана, — один свой, а другой незнакомый, с медными шляпками, старинного вида. Кепка была откинута со лба, плащ переброшен через плечо. Лицо было румяное, глаза блестели.
