Да и судя по речи — ребенок туристов.
Она снова запрокидывает голову и отчаянно плачет в небо."
"Я опускаюсь перед ней на корточки.
— Эй, привет… — Надо улыбнуться и сыграть доброго дядьку. Потому что хмурых дети боятся. Правда они вообще дядек должны бояться, если у мамом ум есть. Но насчет этой у меня сомнения. Как такую кнопку можно было потерять?
Кнопка опускает взгляд. Смотрит на меня. Икает.
Качает мне кровь вместо сердца. Чего вдруг качает?
На меня смотрят зеленые-зеленые глаза. Красивые. Как и волосы.
— Салам, — малышня здоровается, я улыбаюсь.
— Салам. Ты откуда такая?
— Из Пантенола, — ребенок отвечает уверено. Успокаивается быстро. Вот и умница. Видно, что боец.
— Из Пантеона?
— Да, Пентагона.
Опять улыбаюсь.
— А мама где? В Пентагоне или Пантеноле?
Своим вопросом ставлю малышню в затруднительное положение. Она зависает. Думает.
А я злюсь и глаз оторвать не могу. С чего вдруг, блять? С чего вдруг?
— Там, — малышка выкручивается, указывая пальцем на Пантеон. Он огромный, внутри толпы и толпы.
Не удивительно, что потерялась. Странно, что вот так стояла, и никто не подошел. — Мы пошли в гости в дом ко всем богам. Мама сказала, это не тот, где наш Аллах живет, но мы можем и других посмотреть, — губы снова дрожат. — Я за котом побежала. А теперь…
Возвращается взглядом ко мне, снова чуть не плачет.
Чужих детей трогать нельзя, я знаю. Я ж как-никак юрист, но с этой действую интуитивно.
Тянусь к носу и щелкаю. Она отвечает растерянным: «ой», я улыбаюсь — она улыбается.
Мне кажется, делает это как-то знакомо.
— Мобильного нет?
Мотает головой. Тупо, но это претензия не к ней.
— А мамин номер может?
Активно кивает.
— На кофточке.
Тычет куда-то за спину, я плюс-минус понимаю. Разворачиваю ее аккуратно и достаю бирку. Там правда есть данные на английском. Ну хоть тут слава яйцам. Додумались.
Читаю: Сафие.
Красивое имя. У меня мать так звали. Она умерла в прошлом году. Мы успели увидеться. Может поэтому девочка трогает?
— Чья ты такая, Сафие? — спрашиваю, перепечатав номер на мобильный и вернув ребенка к себе.
Смотрю в лицо и продолжаю видеть сходство. Даже тревожно. Может это просто национальное?
— Мамина.
Улыбаюсь.
Держу палец над кнопкой вызова, но медлю, не жму.
— А папа где? — Не мое дело вообще. Сам не знаю, зачем спрашиваю.
Девочка тяжело вздыхает и устало объясняет тупенькому мне:
— Нет у меня папы. Только мама и Аллах. Он нас от всего бережет.
Звучит как-то обреченно и по взрослому.
