Беглый перевел затравленный взгляд с одного сыщика на другого, опустил голову и бросил револьвер на песок. Но вместо того, чтобы сдаться, он вдруг развернулся, пробежал по мелководью, прыгнул на глубину и поплыл саженками. Полицейские замерли от неожиданности — это было явное самоубийство…
— Ну, конец Вовке, — громко сказал сыскной надзиратель, следя за мелькающей в воде головой беглеца. И убрал «смит-вессон» за пояс. Алексей тоже понимал, что стремительную широкую Ветлугу переплыть здесь невозможно.
Тем более что прямо на пути преступника закручивались на поверхности реки водовороты. Тот и сам это заметил, но было уже поздно. Раздался сильный плеск, потом отчаянный крик. Мелькнули уходящие под воду руки, и пловец исчез… Только могучая река ревела на все голоса, да жалобно кричали чайки.
На берег выскочил, путаясь в сабле, запыхавшийся Бекорюков:
— Где он?
— Пошел с чертями знакомиться, — в сердцах ответил коллежский асессор. — Это теперь его компания… на веки вечные."
"— Да где же он? — повторил вопрос исправник, тщетно вглядываясь в Ветлугу.
— Утоп, — пояснил начальству Щукин. — Мы его к берегу прижали, да он сдаваться не захотел. Предпочел смерть принять.
— А что за кровь на песке? Из вас никто не ранен?
— Это Алексей Николаич ему шею прострелил.
— Вовка наверное утонул? — все еще сомневался Бекорюков. — Вы это сами видели? Оба?
— Вернее не бывает, — успокоил его Лыков. — Мог сдаться, но не захотел. Понимал, паскуда, что его ждет. И хрен с ним!
— Пойдемте в шалаше пошарим, — предложил надзиратель.
— Хорошо бы убедиться, что маниак именно он. Мало ли…
Так и оказалось. Когда полицейские подошли к шалашу, на ветке перед ним обнаружились бусы. Вырезанные из можжевельника, они были нанизаны на короткую нитку, рассчитанную на детскую шею.
— Не из дорогих поделка, — констатировал штабс-ротмистр, вертя находку в руках.
— Это отроковицы с улицы Мещанской, — догадался Иван Иванович. — Мать ее рассказывала — пропали дочкины бусы.
Зачем же они Вовке спонадобились?
— Фетишизм, — блеснул ученым словечком коллежский асессор.
— В каком смысле? — удивился надзиратель.
— Ну, маньяки часто оставляют себе что-то от жертв, словно на память. Это их возбуждает.
— А…
— Ну, вот и финита, — выдохнул исправник, садясь у кострища на пенек. — Как говорят в народе: всему развяза. Отбегался, тварь. Жалко, живой не дался. Я бы его запер в одной комнате с родителями убитых им детей.
