— Ну что? Послать?
Одним ухом он слушал стройку, а другим — митинг, и ему хотелось, чтобы прораб не забывал свои таблетки.
— Нет, нет, что ты, Андреич! Я еще в машине не смотрел, может, я их в машине того… вытряхнул. Спасибо тебе.
— Павел Андреевич, у них митинг начался, — выпалил подбежавший охранник, — грузовик с панелями остановили и не пропускают.
— …твою мать! — пробормотал Степан. — А менты где?
— К воротам двинули.
— Саш, что хочешь делай, только чтобы мордобоя в рабочее время не было! На территорию никого не пускать, а за территорией пусть хоть оборутся! С грузовиком я сам решу.
Петрович, дуй к работягам, хоть за руки и за ноги всех держи, только чтобы у ворот я никого из наших не видел! Черный! — заорал он, увидев вдалеке Чернова, который скакал через песчаные кучи в сторону заградительной сетки. — Черный, стой!! Звони в администрацию, пусть они сами как хотят разбираются со своими жителями! Скажи, что у нас весь график на… пошел и что мы их заставим неустойку платить! Слышишь?! И особенно не миндальничай, я потом сам позвоню и всех, кого надо, задобрю! Да, скажи, что ты сию минуту звонишь в передачу «Человек и закон», что у тебя там продюсер знакомый и что они через полчаса здесь будут, понял?
— Понял! — издалека проорал Чернов и поскакал к конторке.
— Ну что ж, — сам себе сказал Павел Андреевич Степанов, — если враг не сдается, его уничтожают. — И вышел «в народ», за хлипкую заградительную сетку. Охрана бросилась было за ним, но решительный Павел Андреевич остановил ее, приказав оставаться по ту сторону линии обороны.
Леонид Гаврилин вещал, стоя на ячеистом железном ящике из-под молочных бутылок, наполовину ушедшем в песок. В руках у него был алюминиевый мегафон, и он почему-то напомнил Степану пионервожатого советских времен, призывающего пионеров стоять кучнее.
«Пионеры» и так стояли довольно кучно, так что «вожатому» приходилось вещать прямо в запрокинутые к нему физиономии.
Впрочем, особенного энтузиазма собравшиеся не проявляли, это Степан заметил сразу.
Кучка подростков у самой сетки вяло покуривала и обсуждала какие-то вчерашние приключения, употребляя в основном три ключевых слова. Даже Степан, привыкший общаться с работягами, подивился скудости «великого и могучего». Мужики в телогрейках — почему они вечно в телогрейках, когда на улице почти двадцать?! — сидели на корточках, глядя прямо перед собой, в какую-то неведомую точку пространства.
Шумели одни бабки с плакатиками.
