Шум стройки вдруг как-то отдалился, словно освобождая место в голове для того, чтобы он наконец принял ненавистное решение или уложил бы на это освободившееся место еще что-то, столь же пакостное и не правдоподобное, как вчера.
Он ничего не хочет узнавать. Ему уже вполне достаточно. Он тоже, как и Чернов, хочет только одного — чтобы все это прекратилось. Сию же минуту. Прямо сейчас. Чтобы все остановилось на этой точке. И тогда — может быть — он перешагнет это и станет жить дальше. Если сумеет.
— Я же не идиот, Паш, — проговорил Чернов устало и зачем-то нахлобучил каску.
— Я же вижу, как ты мечешься, а раз ты не говоришь, значит, это как-то связано… с нами. Значит, ты перестал нам доверять. Значит, ты знаешь что-то, чего не знаю я, и тебя это мучает.
От такого неожиданного всплеска проницательности Степан даже приостановился. Ничего подобного он не ожидал.
Вот так дружишь с человеком двадцать лет, а потом вдруг окажется, что дружил с каким-то вовсе другим человеком, и даже представить себе не можешь, откуда взялся этот, и как с ним следует обращаться, особенно учитывая, что он знает о тебе все — ведь ты-то остался прежним…
— Я не знаю, что ты имеешь в виду.
Черный, — произнес он осторожно, — меня тоже достала канитель, и все. Скрывать мне нечего.
Чернов посмотрел на него и усмехнулся.
— И все-таки прежде чем звонить в милицию, поговори со мной, — попросил он непонятно, — может, мы чего и придумаем.
— Может, и придумаем, — согласился Степан. Звонить в милицию он пока не собирался, хотя понимал, что рано или поздно это придется сделать.
Вот радости-то будет капитану Никоненко Игорю Владимировичу… — Пойду посмотрю, что там творится, — продолжил он, морщась, словно санки с асфальта стаскивая себя с этих мыслей и насильственно заполняя голову другими, которые не вопили так оглушительно: ты слишком тянешь, ты не знаешь, что тебе делать дальше, ты ни в чем не уверен, ты просто жалок и смешон!
— Пойди, — согласился Чернов. Тон у него был ироничный.
— Я минут через двадцать тоже в контору подгребу, чтоб ты без меня не скучал.
И тон, и вся фраза были странными и до нелепости не подходили Вадиму Чернову. По крайней мере тому Чернову, которого Степан знал все эти годы. Кивнув, Степан зашагал к воротам, по широкой дуге обходя котлован и по привычке вылавливая из нормального рабочего гула посторонние звуки, которых, несмотря на сегодняшние осложнения, было не много.
Однако оказалось, что радовался он рано.
