Цветной телевизор – у нас был крошечный, черно-белый, и он все время ломался – мать била его по башке.
А халаты Зоины? Стеганые – мечта советской женщины. У нее было три. И пальцы все в кольцах. Ты права, она их никогда не снимала, даже в деревне.
Мне было лет восемь, когда я по-тихому зашла к ним в спальню. На цыпочках пробралась – интересно! На трюмо батарея духов, ну я, ребенок, принялась открывать. Нюхаю, вдыхаю, обнюхалась так, что голова закружилась, чуть не плюхнулась, ей-богу! А тут зацепила один флакон, и духи разлились.
Стою ни жива ни мертва. От страха как парализовало. Думаю, что она со мной сделает? Но главное не это, не духи – главное, что я без спросу зашла в ее спальню! От стыда чуть не сгорела. Вошла Зоя. Глянула, потянула носом. Распахнула окно. На меня не смотрит. И через плечо: «Иди, Саша, в гостиную!»
На долю секунды я увидела ее глаза. Но долю секунды, но мне хватило. На всю жизнь хватило, поверь! В них плескались такая ненависть, такое бешенство, такая злоба, что мне стало страшно! Как можно так ненавидеть ребенка? Но выдержка, а? Не отругала, не наорала, не обозвала.
А представляю, что ей хотелось сказать! На своего-то наорешь за такое, а тут чужая и ненавистная дрянь. Но знаешь, за такую выдержку ее можно было уважать. Вряд ли моя мать была на такое способна. Да и я, кстати, тоже."
"И вообще, Кать, – с грустью проговорила Саша, – мне всегда казалось, что он ее боялся. Понимал: если он уйдет, Зоя себе в удовольствии не откажет, отомстит, поквитается. Одним словом, око за око.
И, конечно, ничего не отдаст: ни квартиру, ни машину, ни все остальное. А остального, как понимаешь, там было немало. Ну и вдобавок напишет куда надо, с нее станется. А написать было о чем, не сомневаюсь, – торговля. Да и откуда у них все это? Наверняка все про его дела и делишки женушка знала. Это мать моя дурочкой была, беззаботной бессребреницей. Принесет милый друг коробку конфет или дочке платьице, а она и рада. Всему радовалась, как ребенок. Не понимала, наверное, что денег там завались.
Правда, однажды, – улыбнулась Саша, – я мамашу спалила. Мне было лет пять или шесть, что-то в этом роде. Накануне она весь вечер бурчала: «Опять свои коробки притащит, спасу от них нет! Лучше бы дал на хлеб, на черта нам его конфеты!» Ну я и выдала – папаша на стол коробку, а я, как старая бабка: «Лучше бы на хлеб дал, на черта нам твои конфеты!» Он обалдел. Смотрит на меня, не моргая. Потом на мать. А та подхватилась и – шмыг на кухню.
