Я сильно нервничаю, чувствуя себя растерянной и испуганной, но, глядя на лицо Камиля, я понимаю, что и ему далеко не все равно. Он тоже беспокоится за меня. Черт. За то время, пока мы с ним вместе, я, похоже, научилась угадывать любые оттенки его эмоций, которые он не сильно любил показывать. Не знаю даже, как я их не замечала раньше.
Камиль откладывает телефон в сторону, а потом роется где-то сбоку двери.
— Прости, цып, — произносит внезапно он. Я хочу спросить, почему так пахнет спиртом, за что он извиняется и зачем он сейчас натянул на руки стерильные перчатки, как этот ужасный человек задирает мне в очередной раз подол платья, а потом просто пихает мне руку между ног… внутрь… черт тебя подери, Камиль.
Это дико больно.
Мои глаза становятся размерами с блюдце, пока я пытаюсь не заорать. Зато лицо Камиля идеально спокойное и сосредоточенное, словно он занимается чем-то абсолютно рутинным, а не проникновением в меня впервые за последние месяцы. Ну, хоть так…
— Ну, я надеюсь, что мы успеем, цыпа, — я могу вздохнуть полной грудью, только когда он вытаскивает свою руку из меня, и, сдернув перчатку, запихивает ее в мусор, — потому что родишь ты, по всей видимости, скоро.
— Я тебе это припомню. Клянусь, — шепотом обещаю я, и впервые вижу ухмылку в ответ.
***Когда мы въезжаем на территорию больницы, я уже выдираю на себе волосы от боли. Только и могу, что лежать, уткнувшись лицом Камилю в колени и дышать громко, как паровоз, а все, что меня успокаивает — рука Камиля, которая гладит меня по волосам и по спине.
Он осторожно поднимает меня на руки и несет ко входу. Я кусаю губы, глядя на лицо человека, который станет не просто моим мужем, а уже отцом нашего общего ребенка. Это так странно. Всего-то около года назад я смотрела на него со страхом, не понимая, как кто-то может встречаться с ним, не испытывая беспокойство за свою жизнь.
Новая волна боли затапливает меня, и я обессиленно закрываю глаза — меня даже на крики не хватает.
— Так-так-так, — тараторит Зайцев, встретив нас в больнице, — быстренько ее переодеваем и на креслице, посмотрю, сколько там раскрытие.
Давай-ка потерпи еще и не рожай. Этого оставлять будешь или выгоним?
— Ты сейчас по охеренно тонкому льду ходишь, Зайцев, — слышу ледяной голос Камиля, пока мне помогают переодеться в больничную белую ночнушку и забраться в кресло для пыток. Кажется, я мычу что-то неопределенное в ответ на вопрос доктора.
— Шучу я, не напрягайся. Если Ева попросит — пустим тебя, конечно.
