— Ты будешь есть, — отвечает он мне, а я морщусь в ответ.
— Но я не хочу. Правда, стоит только подумать о еде, как меня тошнит…
— Для этого я и заказал всё. Будешь выяснять экспериментальным путем, от чего тебя не воротит. Ты приняла лекарство, которое тебе выписали?
— Ну да, — пожимаю плечом.
— Легче?
— Не очень. Незаметно, если честно.
Камиль садится на барный стул и хлопает внезапно себе по коленям.
— Иди сюда.
Несмотря на сложный день у меня появляется улыбка. Он хочет, чтобы я залезла к нему на коленки.
Это так мило, что у меня даже подгибаются ноги, когда я приближаюсь и кое-как забираюсь к нему на колени, усевшись лицом к лицу. Мне так удобно и уютно, что я каждый бы вечер сидела с ним так, в полумраке — Камиль включил только пару настенных светильников, когда зашел в комнату.
— Я готова, — произношу я, и Камиль едва улыбается. Тянется с пластиковой вилкой к одной из коробок. Я заинтересованно смотрю, что там лежит, — что это? Ой, нет. Убери, это наггетсы. Они пахнут дохлой курицей.
— Чудно, блин, — хмыкает Камиль, стряхивая с вилки оранжевый кусок, — на картошку тогда.
— Это уже лучше.
Он чуть отворачивается от меня корпусом, открывая другие коробочки. До моего носа доносится запах холодка и моря.
— Тут морепродукты. Устрицы и еще что-то.
— Ты не забыл, что у меня аллергия? Съешь сам.
— Нет, я не забыл, поэтому не предлагаю, — Камиль достает из коробки раковину и заглядывает внутрь. Потом немножко трясет ее содержимое, и я громко сглатываю, глядя как дрожит там белесый моллюск.
Божечки, до чего же они мерзкие, — я сам не люблю. Они похожи на… ладно, не будем.
Камиль кидает устрицу обратно, хмыкнув, а я остаюсь задумчиво прокручивать в голове варианты, на что же по его мнению она похожа.
Я замечаю, что у него закатаны рукава водолазки, и присмотревшись, вижу небольшую точку на сгибе локтя, где вена. Помнится, около месяца назад я видела уже у него подобное. Значит, он не впервые сдает кровь в этой клинике. Чем он занимается там? Я хочу задать ему этот вопрос, но мне так неохота рушить эту атмосферу вокруг нас.
Сейчас это важнее.
— Пироженка, — слышу я голос Камиля и отвлекаюсь от рассматривания его вен. Он задумчиво рассматривает капкейк, покрутив в руке, — сладкое, правда, только после еды. Оставить?
“Пироженка”. Я издаю сдавленный смешок. Серьезно? Он сказал именно так? Мое хихиканье застревает в горле и переходит в сиплое хрюканье, когда Камиль поднимает на меня взгляд.
