Только Агенобарб, при поддержке Катона, нашел в себе мужество бороться против Помпея и Красса. Большинство же сенаторов надели траур в знак недовольства.
Зимой город впервые наводнили ветераны Цезаря. Они пьянствовали, развратничали и угрожали любому, кто отказывался приветствовать изображения их вождя, воздвигнутые ими на перекрестках. Накануне перенесенных выборов Катон и Агенобарб отправились при свете факела к загонам для голосования, чтобы заявить свои права на сбор голосов. Но по дороге на них напали — приспешники то ли Клодия, то ли Цезаря — и убили факельщика.
Катона пырнули кинжалом в правую руку, и, хотя он умолял Агенобарба держаться стойко, тот бежал в свой дом, заперся там и отказался выходить.
На следующий день Помпея и Красса выбрали консулами, и вскоре после этого, как было решено в Луке, они позаботились о получении провинций, которыми желали править по окончании их полномочий: Испания досталась Помпею, Сирия — Крассу, на пять лет вместо одного года, как обычно; при этом проконсульство Цезаря в Галлии продлевалось также на пять лет.
Помпей даже решил не покидать Рим после окончания консульства и править Испанией через своих подчиненных.
Пока все это происходило, Цицерон держался в стороне от государственных дел. В те дни, когда не надо было идти на судебные заседания, он оставался дома и присматривал за тем, как его сына и племянника обучают грамматике, греческому языку и риторике. Почти каждый вечер он тихо обедал с Теренцией. А еще сочинял стихи, начал писать сочинение по истории и упражнялся в ораторском искусстве.
— Я все еще в изгнании, — заметил он мне, — только теперь место моего изгнания — Рим.
Цезарь вскоре получил известие о выступлении Цицерона в сенате, отражавшем перемену его взглядов, и немедленно послал ему благодарственное письмо. Я помню, как удивился Цицерон, когда один из гонцов Цезаря, необычайно быстрых и надежных, доставил ему это послание. Как я уже объяснял, почти вся переписка Цезаря и Цицерона впоследствии была изъята властями.
Но я помню начало писем триумвира, потому что оно всегда было одинаковым: «От Гая Цезаря, императора, Марку Цицерону — привет. Со мной и моим войском все в порядке…»
А в том письме были и другие строки, которых я никогда не забуду: «Я рад узнать, что для меня есть место в твоем сердце. Нет другого человека в Риме, чье мнение я ценил бы выше твоего. Ты можешь во всем на меня положиться».
Цицерон разрывался между благодарностью и стыдом, облегчением и отчаянием.
