Но потом на берег начали выгружать сокровища: вереница запряженных быками повозок растянулась от военного порта до государственной сокровищницы в храме Сатурна. Эти повозки везли семь тысяч серебряных талантов. Одним этим Катон поправил состояние казны — средств хватало, чтобы обеспечить граждан бесплатным хлебом на пять лет. Сенат собрался на срочное заседание, чтобы сделать Катона почетным претором, а заодно дать ему право носить особую тогу с пурпурной каймой.
Когда Марцеллин предложил ему высказаться в ответ, Катон пренебрежительно отозвался о «гнусных побрякушках»:
— Я выполнил долг, возложенный на меня народом Рима, — поручение, о котором я никогда не просил и за которое предпочел бы не браться.
Теперь, когда с ним покончено, мне ни к чему восточная лесть, ни к чему кричащие одеяния. Осознание того, что я выполнил свой долг, для меня достаточная награда, какой она должна быть для любого мужчины.
На следующий день в сенате обсуждали распределение провинций, и Катон снова присутствовал там, будто никогда не уезжал.
Сидя в своей обычной позе, он, как всегда, внимательно изучал отчеты казначейства, желая убедиться, что государственные деньги не тратятся впустую. Лишь когда Цицерон встал, чтобы заговорить, Марк Порций отложил отчеты в сторону.
Заседание шло уже долго, и большинство бывших консулов успели высказаться. И все равно Цицерон ухитрился еще немного затянуть тревожное ожидание, посвятив первую часть речи нападкам на своих старых врагов, Пизона и Габиния: первый наместничал в Македонии, второй — в Сирии.
Потом консул Марций Филипп, женатый на племяннице Цезаря и, как и многие другие, начавший проявлять беспокойство, перебил Цицерона и спросил, почему тот все время нападает на этих двоих, послушно действующих по чужой указке, хотя на самом деле за изгнанием Цицерона стоял сам Цезарь. Именно такой удобный случай и требовался знаменитому оратору.
— Потому что, — ответил он, — я придаю общим интересам больше значения, чем своей личной обиде.
Я горю неимоверной любовью к отечеству. Это мирит и снова соединяет меня с Гаем Цезарем и восстанавливает добрые отношения между нами. Не могу я, — теперь ему приходилось кричать, чтобы перекрыть презрительный смех, — не быть другом всякому человеку с заслугами перед государством. В отличие от своих предшественников, он решил подчинить нашей власти всю Галлию.
