Мои друзья поймут, а враги все равно будут поносить меня, что бы я ни сделал; так почему меня должно заботить то, что они думают? Почему я не могу наконец насладиться досугом здесь, на солнце, с моей семьей?
С этими словами он потянулся и взял супругу за руку.
Но все-таки Цицерон стыдился того, что прекратил борьбу и сдался. Я знаю это, поскольку, отправив письмо Помпею в Сардинию, чтобы сообщить об изменении своих взглядов, — «отречение», как он это назвал, — он не дал мне на него взглянуть и не позволил скопировать.
Не показал он письмо и Аттику. Одновременно он написал консулу Марцеллину, объявляя, что желает отозвать из сената свое предложение о пересмотре земельных законов Цезаря. Он не давал никаких объяснений, — впрочем, в них не было нужды: все поняли, что государственный небосвод повернулся и новое расположение звезд неблагоприятно для Цицерона.
Мы вернулись в Рим, полный слухов. Немногие знали, что замышляют Помпей и Красс, но постепенно распространилась весть, что они намереваются пойти на консульские выборы вместе, как уже делали прежде, хотя каждый знал, что они всегда ненавидели друг друга.
Однако некоторые сенаторы были полны решимости дать отпор бесстыдству и высокомерию триумвирата. Были назначены прения о распределении консульских провинций; одно из предложении состояло в том, чтобы лишить Цезаря обеих Галлий, и Ближней, и Дальней. Цицерон знал: если он посетит курию, его спросят, что он думает об этом. Поначалу он решил остаться в стороне, но потом рассудил, что рано или поздно ему придется совершить публичное отречение, так почему бы не покончить с этим сразу?
Он начал работать над речью.
"
"Накануне прений, после двух с лишним лет пребывания на Кипре, в Рим вернулся Марк Порций Катон. Высадившись в Остии, он с большой пышностью проплыл вверх по Тибру, приведя груженные сокровищами корабли. Катона сопровождал его племянник Брут — молодой человек, от которого ожидали великих дел. Весь сенат, все магистраты и жрецы, как и большинство горожан, явились, чтобы приветствовать Катона, возвратившегося домой.
В месте его высадки и встречи с консулами соорудили пристань с раскрашенными шестами и лентами, но он, облаченный в потрепанную черную тунику, проплыл мимо, стоя на носу величественной галеры с шестью рядами весел — не поворачивая костистого лица, неотрывно глядя вперед.
Собравшиеся сперва задохнулись и разочарованно застонали от такого высокомерия.
