В тот же день вернулась Теренция, повидавшая Кумскую сивиллу. Она заметила пыль на коврах и мебели и спросила, кто был в доме. Цицерон нехотя поведал о случившемся.
Глаза его жены засияли, и она взволнованно воскликнула:
— Как странно, что ты говоришь об этом! Сивилла предсказала именно такой исход. Она сказала, что сперва Римом будут править трое, потом — двое, после них — один, и наконец — никто.
Услышав эти слова, даже Цицерон, считавший чрезвычайно глупой мысль о живущей в сосуде и предсказывающей будущее сивилле, был впечатлен.
— Трое, двое, один, никто… — пробормотал он. — Что ж, мы знаем, кто эти «трое», — тут все очевидно. И я могу догадаться, кто такой «один». Но что за «двое»? А кого она имела в виду, говоря «никто»? Или так она предсказывает хаос? Если так, я согласен — вот что последует, если мы позволим Цезарю растоптать наши порядки! Но хоть убей, не вижу, как мне его остановить.
— Но почему именно ты должен его останавливать? — спросила Теренция.
— Не знаю. А кто же еще?
— Почему именно ты должен всегда ставить преграды честолюбию Цезаря, а Помпей, самый могущественный человек в государстве, не делает ничего, чтобы тебе помочь? Почему это твоя обязанность?
Цицерон долго молчал и в конце концов ответил:
— Хороший вопрос. Возможно, с моей стороны это обычная самонадеянность. Но могу ли я и впрямь с честью отступить и ничего не делать, когда внутренний голос вопит, что государство движется к бедствию?
— Да! — страстно выкрикнула Теренция.
— Да! Конечно! Разве ты недостаточно страдал из-за того, что противостоял Цезарю? Есть ли в мире человек, который выстрадал больше? Почему не дать другим продолжить бой? Ты уж точно заслужил право на покой! — И тихо добавила: — Уж я-то наверняка заслужила.
И вновь Цицерон надолго замолчал. По правде говоря, я подозревал: получив известие о соглашении в Луке, он в глубине души сразу же понял, что не может и дальше противостоять Цезарю — если хочет остаться в живых.
Надо было лишь, чтобы кто-нибудь прямо сказал об этом, как сделала Теренция.
В конце концов он устало вздохнул — я никогда еще не слышал от него такого усталого вздоха.
— Ты права, жена моя. По крайней мере, никто никогда не сможет упрекнуть меня в том, что я не видел, кто такой Цезарь, и не пытался его остановить. Но ты права: я слишком стар и слишком устал, чтобы и дальше сражаться с ним.
