Однако Цицерон не упомянул ни о нехватке зерна, ни о предложении наделить Помпея добавочной властью, и, как только он сел, Афраний и Милон быстро встали с мест и покинули здание.
Позже, когда мы шли обратно в дом Квинта, я заметил, что с нами больше нет Биррии и его гладиаторов. Мне подумалось, что это странно: ведь опасность нападения едва ли миновала! Среди толпившихся вокруг зевак было много нищих, и, может быть, я ошибался, но мне показалось, что теперь Цицерон притягивает к себе гораздо больше недружелюбных взглядов.
Да и враждебные жесты заметно умножились.
Как только мы оказались под защитой стен нашего дома, Цицерон сказал:
— Я не мог этого сделать. Как я мог руководить прениями, о которых ничего не знаю? Кроме того, время было неподходящим для такого рода предложений. Все говорили только о Цезаре, Цезаре, Цезаре… Может, теперь меня ненадолго оставят в покое.
День был длинным и солнечным, и большую его часть Цицерон провел в саду, читая или кидая мячик жившей в их семье собаке — терьеру по кличке Мийя, чьи проказы приводили в огромный восторг юного Марка и его девятилетнего двоюродного брата Квинта-младшего — единственного отпрыска Квинта и Помпонии.
Марк был милым, непосредственным ребенком, а в Квинте, избалованном матерью, имелись неприятные черты. Однако дети довольно весело играли друг с другом. Время от времени через долину доносился рев толпы из Большого цирка, расположенного по другую сторону холма, — сотня тысяч голосов, кричащих или стонущих одновременно: звук был и бодрящим, и пугающим, как рычание тигра.
Из-за него волоски на моей шее и руках трепетали. В середине дня Квинт предложил, чтобы Цицерон пошел в цирк, показался публике и посмотрел хотя бы одну скачку, но тот предпочел остаться там, где был:
— Боюсь, я устал показывать себя незнакомцам.
Поскольку мальчики не желали отправляться в постель, а Цицерон, бывший так долго вдали от семьи, хотел их ублажить, ужин подали поздно.
На сей раз, к явному раздражению Помпонии, мой хозяин пригласил меня присоединиться к трапезе. Жена Квинта возражала против того, чтобы рабы ели вместе с хозяевами, и, без сомнения, сознавала, что она — а не ее деверь — имеет право решать, кто должен присутствовать за ее столом. В итоге нас было шестеро: Цицерон и Теренция на одном ложе, Квинт и Помпония — на другом, а мы с Туллией — на третьем.
