— Само собой, Помпею хотелось бы, чтобы ты предложил этот закон сегодня, когда сегодня будешь обращаться к сенату, — сказал Афраний.
А Милон добавил:
— Ты должен согласиться, что это коварный удар. Мы отвоевали у Клодия улицы, а теперь отнимем у него возможность покупать голоса с помощью хлеба.
— Нехватка и вправду так велика, как сказано в чрезвычайном законе? — спросил Цицерон, повернувшись к Квинту.
— Да, верно, — ответил тот. — Хлеба мало, цены взлетели и стали просто грабительскими.
— И все равно — одному человеку дается удивительная, беспримерная власть над продовольственными запасами государства, — покачал головой Цицерон. — Боюсь, мне нужно узнать больше о сложившемся положении, прежде чем я смогу высказаться.
Он протянул свиток Афранию, но тот отказался его принять и, скрестив руки на груди, сердито уставился на Цицерона:
— Надо сказать, мы ожидали от тебя большей признательности — после всего, что сделали для тебя.
— Само собой, — добавил Милон, — ты будешь одним из пятнадцати помощников.
И он потер большой и указательный пальцы, намекая на прибыльность этого назначения.
Наступила неловкая тишина. Наконец Афраний заговорил:
— Что ж, мы оставим тебе набросок, и, когда ты обратишься к сенату, внимательно выслушаем твои слова.
После их ухода наступило молчание, которое нарушил Квинт:
— По крайней мере, мы теперь знаем, какова их цена.
— Нет, — мрачно ответил Цицерон, — это не их цена. Это первый взнос по ссуде, которая, с их точки зрения, никогда не будет возвращена, сколько бы я ни отдал.
— Итак, что ты будешь делать? — спросил его брат.
— Отвратительные игры. Если превознести закон, все скажут, что я — ставленник Помпея; если промолчать, он повернется против меня. Как бы я ни поступил, я проиграю.
Как часто бывало, Цицерон не решил, что ему делать, даже когда мы отправились на заседание сената. Ему всегда нравилось прикидывать, насколько тепло или холодно относятся к нему, прежде чем начать говорить, — выслушивать сердцебиение сената, как доктор выслушивает пациента.
Нашими телохранителями были гладиаторы: Биррия, приезжавший к нам в Македонию вместе с Милоном, и три его товарища. Явились также двадцать или тридцать клиентов Цицерона, служивших человеческим щитом, так что мы чувствовали себя в полной безопасности. По дороге покрытый шрамами Биррия хвалился передо мной силами, которые имелись у них.
