Он сказал, что у Милона и Помпея есть еще сотня пар гладиаторов в запасе — в казармах на Марсовом поле — и они готовы в мгновение ока приступить к делу, если Клодий попытается выкинуть один из своих трюков.
Мы добрались до здания сената, и я протянул Цицерону свиток с его речью. На пороге он прикоснулся к древнему косяку и оглядел то, что называл «величайшим в мире залом» в благодарном изумлении: он дожил до того, что увидел его вновь.
Когда Цицерон приблизился к своему обычному месту на передней скамье, ближайшей к консульскому возвышению, сидевшие поблизости сенаторы встали, чтобы пожать ему руку.
Собрание было далеко не полным — я заметил, что отсутствуют не только Помпей, но и Клодий, и Марк Красс, — союз последнего с Помпеем и Цезарем оставался самой могучей силой в республике. Я гадал, почему они не явились.
Председательствующим консулом в тот день был Метелл Непот, давний враг Цицерона, который тем не менее публично помирился с ним — хоть и нехотя, под давлением большинства сената.
Он ничем не показал, что увидел моего хозяина, и объявил, поднявшись, что только что прибыл новый гонец от Цезаря из Дальней Галлии. В помещении стало тихо. Все сенаторы внимательно слушали, как Непот зачитывает донесение Цезаря об очередных жестоких столкновениях с дикими племенами, носившими непривычные названия — виромандуи, атребаты и нервии, — и о сражениях среди мрачных, далеко отражающих звук эхом лесов и вздувшихся непроходимых рек.
Было ясно, что Цезарь продвинулся на север куда дальше, чем любой римский военачальник до него, — почти до холодного моря. И вновь его победа обернулась едва ли не полным уничтожением противника: он заявлял, что из шестидесяти тысяч человек, составлявших войско нервиев, в живых осталось лишь пятьсот. Когда Непот закончил читать, собравшиеся, казалось, разом выдохнули. И только тогда консул пригласил Цицерона выступить."
"Произносить речь в такой обстановке было нелегко, и Цицерон по большей части ограничился изъявлением благодарностей.
Он благодарил консулов и сенат, народ и богов, своего брата и почти всех, кроме Цезаря, которого так и не упомянул. Особенно же он благодарил Помпея («чьи храбрость, слава и подвиги не имеют себе равных в летописях любых народов и любых времен») и Милона («его трибунат был не чем иным, как твердой, неустанной, храброй и непреклонной защитой моего благополучия»).
