Ворота медленно отворились.
– А ну не балуй! – прохрипел толстый, неприятного вида бородатый хозяин в богатой рубахе. – Чего тебе, глупая девка? Хочешь кнута отведать?
Колдунья криво усмехнулась, оголив в полуоскале белоснежные зубы, и ответила:
– Я путница. С дороги лесной, петляющей. Дайте, добрые люди, жажду долгую утолить.
– А ну-ка возвертайся туды, откуда пришла, – рыжебородый мужик вытер рукавом жирные губы и грязно усмехнулся: – Знамо дело – воды ей, а сама на курей и скот пялится.
Баба Яга в ответ поклонилась, а затем встала на цыпочки и действительно заглянула за спину распоясанного мужика. Потом медленно, по слогам ведьма произнесла:
– Хорошие у тебя коровы… и куры…
Она повернулась и пошла восвояси.
Слева за плетнем сгорбившаяся бабка изо всех сил пыталась перекрестить Ягушу, окропить ее святой водой и победить крестным знаменем.
Ведьма повернула голову и сказала:
– Хорошие у тебя огурцы, бабуся…
Бабе Яге совсем скучно стало. Люд не меняется, хоть сто лет минует, хоть пять сотен.
Пора облачаться в новое алое платье и собираться в трудный путь до самых нижних пределов Нави.
Ягуша пошла к ближайшему лесочку, а за спиной поднимался вой. Это заголосили мужики и бабы. Коровы одна за другой заваливались на бок и тут же сдыхали, не в силах даже замычать. И куры принимались вдруг бегать по двору, хлопать крыльями, затем хромать и падать в пыль уже мертвыми, усиливая переполох.
– Коровья смерть! – заголосили люди, а за ними этот крик подхватывали другие.
– Курья смерть!
И наконец истошно закричали:
– Ведьма!
Закричала и бабка – листья ее отменных огурцов прямо на глазах желтели и сворачивались, а плотные зеленые огурчики размягчались и чернели.
Крепкие мужчины вооружались, кто чем мог, и вот уже толпа двинулась вдогонку, ощетинившись кольями и вилами.
– Такое уже бывало! – вечная ведьма обозлилась и повернулась к разъяренной толпе лицом, от животного возбуждения она распахнула глаза и принялась указательными перстами обеих рук указывать неизвестно что, неизвестно кому и неизвестно зачем.
И вдруг мир потемнел. У всех ее преследователей в ушах нарастал неприятный разбойничий свист, а за ним и жуткий женский хохот. Хохот проникал прямо в голову. Боль стучала тяжелым пульсом в висках. Да и привычные тропки-дороженьки неожиданно отворачивали куда-то в сторону – обратно, к деревне, а потом и вовсе исчезали.
