Кей хотел мне пояснить какой, но тут…
И тут фанаты решили выманить Кея следующим образом: они не нашли ничего лучше, как большим, нестройным, но очень старательным хором запеть одну из самых первых песен. Честно сказать — пели с чувством.
— Ну ничего себе, слышишь? — с восторгом повернулась я к своему соседу по каморке, забыв о красавчике менеджере.
Он слышал. И не просто слышал, а слушал. И лицо его неуловимым, загадочным образом изменилось. Нет, он не оброс неожиданно шерстью, и не стал обладателем хобота, рожек и капающей с синюшного языка ядовитой слюны.
Выражение лица Кея приобрело мягкость, а в глазах появился странный блеск. Нет, не такой, когда человек употребляет энное количество алкоголя, совсем другой.
Кей внимательно слушал то, что поют его последователи, и постепенно его губы озаряла тонкая улыбка. Обычная, человеческая, не самодовольная, а приятная и, кажется, немного счастливая. Ого, что это творится с нашим принцем рока? Расчувствовался, что ли?
А такое выражение лица ему, простите, за тавтологию, очень к лицу.
Кей кажется действительно таким милым и… нормальным, что ли? Костяшками пальцев, явно не замечая этого, отбивает ритм.
Я с удивлением поняла, что пора отказываться от стереотипов — этот парень не всегда такой противный, каким он мне казался. Тот факт, что эти подростки поют его песню, исполняя слова, придуманные им самим, делал его… лучше? Добрее? Мягче?
Выражение, появившееся на красивом и ухоженном лице солиста «На краю», вдруг напомнило мне одну старую полузабытую картину из детства: я впервые попала на выставку Томаса, одну из первых его больших выставок, где журналисты брали у него интервью, а более опытные коллеги поздравляли с удачным дебютом.
Туда, в большой белый зал, увешанный папиными картинами, я пришла в сопровождении Леши. Дядя вертелся, выискивая глазами каких-то знаменитых людей, восхищался и очень ждал фуршета. Тогда он был юным и вечно голодным, и, как следствие, жадным до еды. А я и Эдгар, который еще не знал о том, что есть такая потрясающая штука, как компьютеры, разглядывали картины и глазели на большое количество людей.
До папы мы добраться не могли — слишком много важных персон его окружало и поздравляло.
Он стоял посередине выставочного зала, смотрел вперед и улыбался.
— Почему ты так улыбаешься, па? — спросил Эдгар, дергая Томаса за рукав в кои-то веки выглаженной и белоснежной рубашки."
"— Потому что я подарил людям улыбки.
— Ты что, клоун, папа?
— Нет, Катенька. Я художник.
