— Но твои картины не смешные, а странные, — заметила я при молчаливой поддержке Эдгара.
Томас пропустил эти детские слова мимо ушей.
— Каждый раз, когда я смотрю на то, как люди рассматривают мои картины, я понимаю, что не зря старался и рисовал эти вещи. Я подарил миру свои эмоции. И, самое главное… знаете, что самое главное?
Мы дружно помотали головами.
— Самое главное — я подарил, а мир принял мои умения. И признал, — пояснил Томас. — Понимаете?
Мы вновь помотали головами. Томас вздохнул, обдумывая, как бы еще раз объяснить своим малолетним дочери и сыну сущность искусства.
— Дети, я осознаю, что добился своей мечты, когда вижу, как все эти люди смотрят на мои творения. Они покупают и хвалят мои картины, но главное не это. Главное — они чувствуют меня и мои эмоции, которые переполняли меня на тот момент, когда я творил.
Честно сказать, тогда нам было абсолютно все равно. Мы просто хотели домой. Или покушать — Алексей наобещал нам стащить много вкусностей с фуршета.
А папа улыбался, вновь оглядывая галерею, и выражение его лица чем-то как раз и напоминало мне сейчас то, что я могла прочесть во взгляде и улыбке Кея.
В детстве я не понимала громких слов, просто видела, как Томас счастлив от того, что то, что он делает, кому-то нужно.
— Эдгар, Катя, тот миг, когда творец понимает, что не просто создает картинку, песенку или статую, а радует ими других, становится волшебным мигом. Творец осознает себя частью чего-то божественного. Мои картины — искры моей души.
— Кушать хочу, — поделился со мной шепотом братик, не слушая зануду-папу.
Меня тоже слова о каких-то там искрах не задели.
Тут принесло дядю Борю, в то время злостно употреблявшего все, что имело градусы, и, конечно же, он все испортил. Мужчина, слегка покачиваясь в такт весело звучащей музыке, заявил:
— Ну, ниче ты тут тусу замутил! Ну, ваще прямо! !
А появившийся рядом с ним еще один папин друг, тот самый, носящий гордую кличку Краб, заявил:
— Вот и твои каляки-маляки стали знаменитыми, дружище… Ик!
— Поздравляем, друже ты наше лохматое! — похлопал Томаса дядя Боря по плечу, а Краб, которого мы тогда наивно тоже называли дядей Крабом, стал жать ему руку с такой энергией, словно пытался оторвать.
Волшебство творчества тут же пропало, растворяясь в алкогольных парах, исходивших от друзей Томаса. Зато я навсегда запомнила глаза человека, который понимает, что может дарить радость своим творчеством.
