Я бы и рад отпустить, потому что рядом с ней в четырех стенах — вообще никак, потому что от одной мысли, что я дышу тем же воздухом, который выдыхает она, плавит мозги.
Я сцапываю ее за локоть, рывком тяну на себя, так, что мы почти до боли впечатываемся друг в друга телами.
— Я бы поставил тебя на колени, взял за волосы и прижал к этому грязному полу, придавил, как ядовитую змею, — шиплю я голосом, в котором от меня-настоящего не так уж много. Это голод человека, который подыхает от жажды и голода, сидя на пиру с заморскими угощениями.
— Ты бы горло сорвала от криков, Кира, и просила бы еще… — Наклоняюсь к ней. — И еще… — Ниже, почти касаясь губ. Уже могу рассмотреть каждую трещинку, каждую ранку на влажной полоске слизистой. И прикусываю язык, чтобы не поддаться искушению. — И еще.
И она змеей бросается на меня: до боли врезается в меня губами, выдыхает мне в рот всю свою злость, негодование, желание, на которое я откликаюсь так быстро и сильно, что хочу убить сам себя. Меня никогда так не целовали: чтобы мозги в хлам, чтобы хотелось просто взять, покорить, сделать своей.
Бросить на кучу золота, как дракон, чтобы наелась им под завязку. Может, хоть тогда, хоть на минуту, стала бы настоящей.
Хочу увидеть, что там, под этой тонкой кожей, под ниточкой вен на тощих запястьях.
Я просто стою, как истукан, пока она отравляет меня самым невыносимо болезненным поцелуем. Стерва, высасывает душу! Если укусит еще раз — я ее прямо тут, на месте…
Но Кира отрывается от меня, и я — блядь, нет, нет, нет! — тянусь за ней, как слюнявый подросток, который не научился держать член в штанах.
Тянусь за еще одной дозой, и только силой воли заставляю себя остановиться.
— Ну что, Эл, этого тебе хотелось? — почти кричит Кира, и с размаху лупит меня по щеке.
Я даже не пытаюсь ее остановить, потому что мне нужно протрезветь. — Вот так, да? Без чувств? Без сопливой розовой романтики? Просто за деньги?
Нет, я хотел не этого, но она — последний человек на земле, которому я признаюсь в своей слабости.
Потому что она и есть моя слабость.
— Ты — не Рафаэль, поэтому можешь хоть подохнуть, доказывая себе, что можешь купить всех женщин мира, но меня ты не купишь никогда. Варись в собственной беспомощности, Эл, и может быть, когда-нибудь, ты станешь человеком.
Она уже у дверей, вырывается на свободу, но черт тянет меня за язык оставить за собой последнее слово:
— Конечно, я не куплю тебя, Кира, но только потому, что не собираюсь покупать.
