Но бабочка здесь, прямо передо мной: распахнула свои поганые крылья в цветной сахарной пудре узоров, и меня тянет так, что шкура лопается и все нервы наружу.
Я кладу руку ей на живот. Кира вздрагивает, но продолжает смотреть мне в глаза.
Отвожу полу пиджака, легко, двумя пальцами расстёгиваю пуговицу на браках, берусь за язычок молнии. Кажется, готов, как загнанная лошадь, закусить удила до красных пятен в глазах, до глухоты.
— Я сегодня без белья, — отвечает она и я ни черта не могу понять, шутит она или говорит всерьез.
У Киры лиц фарфоровой куклы: бледное, худое, идеально, с неестественно большими глазищами и ресницами, которые слиплись влажными иголками. Я все еще держу ее блузку в кулаке и Кира придвигается ближе, жжет шею частым дыханием, словно напалмом. — Будешь проверять? А давай поднимем ставки, Эл? Четыреста баксов, и ты попробуешь угадать, сделала я депиляцию или нет?
Какого…?
Я чувствую себя ослом. Или нет, монахом, который всю жизнь иступлено молился голой статуте прекрасной девы, а она вдруг ожила и оказалась простой блудницей.
И теперь ее нужно окропить святой водой и сбросить со скалы, или побить камнями, а хочется одного — бросить в постель и оторваться так, чтобы подыхать от бессилия.
— Ну, Эл, кто же нарушает собственные правила? — Кира хватает меня за запястье, когда пытаюсь расстегнуть молнию на ее брюках. — Где твоя ставка?
Я знаю, что если притронусь к ней, то не смогу сдержаться. Можно врать всему миру, что я — железобетонная стена и класть хотел на эту стерву, и она ничем не лучше остальных, но если, блядь, она без трусиков, и я прикоснусь к ней…
Я убираю руку, достаю портмоне и беру наугад пару купюр.
Показываю ей, а у самого челюсть сводит, как от кислой оскомины, кладу деньги на край фарфоровой раковины.
— Раздевайся, Кира-блядь, я думаю, что для своих трахарей ты оставляешь «дорожку».
Говорят, мужики в возрасте любят, когда так.
Как она смотрит. Как будто готова убить меня, воскресить, и снова убить, и так — до бесконечности.
— Ты проиграл, Эл, — сипло проговаривает она почти по слогам, словно ей так же, как и мне, убийственно не хватает воздуха для следующего вдоха.
Берет деньги, комкает их в кулаке и бросает в корзину."
"А я просто тупо стою и даже не могу поднять руки, чтобы придушить ее, избавиться, наконец, от этого наваждения. Она проходит мимо, видимо уже решив, что я окончательно повержен.
