По моим примерным расчетам, у Наташи около года, чтобы либо доказать свою пользу, либо принять мои правила игры. Конечно, она знает, что я не храню верность, но знать и принять — большая разница. Может быть, она станет удобной женой, но мне в принципе плевать.
Отец всегда говорил, что люди больших денег живут в мире, где любовь — это разменная монета. Чувства — для слабаков. Раф поддался чувствам — и они свели его в могилу. Со мной такой херни точно не будет.
— Не хочу, — отталкиваю Наташу, когда она начинает недвусмысленно опускать голову.
— В душ пойду. Спи, не жди меня.
Что-что, а минет она делать не любит, и как следствие — делает его хреново. А я не до такой степени ею дорожу, чтобы терпеть, пока мой член вяло лижут, как карамельку.
Вода в душе горячая, бьет упругими струями прямо в лицо, лупит по векам, под которыми все зеленое от поганых криптонитовых глаз. Она все-таки торчит во мне, как иголка, через которую в вену шурует кислород, и смертельные пузырьки вот-вот перекроют поток крови.
Чешу вены на сгибе локтя, потому что эта зараза буквально въелась в меня, и с каждой секундой, пока я не нашел способ вышвырнуть Киру из своих мыслей, она проникает все глубже.
Снова она во мне, и теперь-то я точно знаю, что это никакое не «снова», это — «всегда».
Поганая тварь, она точно знала, зачем говорила все те вещи, зачем играла со мной.
Точно натаскали, преподали пару уроков, как пудрить мужикам головы. Но это еще и ее особенный дар. Дар быть невинной шлюхой, потому что только с ней этой срабатывает.
Вода стекает по моим кулакам, которыми я упираюсь в горячий кафель. Этими руками я ее трогал. Эти долбаные пальцы болят, потому что не получили то, чего хотели.
Кира…
Я не понимаю, почему ее имя у меня на губах, но от него тело мгновенно оживает, и член наполняется кровью. Я пытаюсь игнорировать. Пытаюсь думать о том, что в постели меня лежит доступное роскошное тело, которое я могу взять в любой позе, жарить всю ночь, пока мозги не превратятся в кашу, но…
Кира, Кира, Кира…
Запах ее волос, собранных в до смешного в училковский пучок.
Ее кожа, на которой — только тронь — остаются следы.
Ее теплые упругие губы.
Это саморазрушение, потому что моя внутренняя программа окончательно сломалась.
Один код говорит ей, что эта женщина — продажная шалава, и тянуть к ней может разве что старого извращенца с вялым членом. Другой — что это Кира, и что мое тело хочет ее до посинения яиц.
