Пячусь назад, налетаю бедрами то ли на стойку, то ли на стол, но Габриэль не дает упасть — крепко держит за запястье.
— Что у тебя под платьем, Кира? — жжет взглядом.
— То, что ты не увидишь, — отвечаю с вызовом.
Он просто смотрит на меня и тянется к галстуку, развязывает узел и шел почти поет, когда Крюгер медленно вытаскивает его из-под воротника. Снимает пиджак и расстегивает пуговицы: одна, вторая. Когда останавливается на третьей, я невольно с шумом втягиваю носом воздух, потому что мне мало — так невозможно мало! — его ключиц, обтянутых смуглой коже в контрасте с белоснежной рубашкой.
— Все еще не хочешь говорить, что у тебя под платьем? — хмыкает он.
Куда-то падают запонки, манжеты скользят вверх, обнажая жилистые руки. Ответить не могу, но быстро, до сверкающий мошек перед глазами, мотаю головой. У меня должно быть достоинство, он не может просто так взять меня в какой-то кладовке, как будто я…
Он жестко проталкивает ладонь между моими ногами, и шершавая кожа скользит вверх по внутренней части бедра, до самой кромки чулок.
Я судорожно сжимаю колени, цепляюсь ладоням в его запястье и пытаюсь убрать руку, но второй рукой Габриэль берет меня за подбородок и заставляет нырнуть в его взгляд.
— Чулки, — растягивает с таким намеренным удовольствием, что мои ноги вот-вот раздвинутся сами. — Раздвинь ноги, Кира.
И снова у меня нет силы на связный ответ, и снова мотаю головой.
— Брось, я же все равно тебя поимею, — хищно улыбается Крюгер. А потом вдруг отступает, складывает руки на груди и командует еще раз: — Хочу, чтобы ты задрала свое блядское платье.
Ну? Либо сама, либо я порву и весь остаток вечера ты проторчишь в кладовке."
"У меня есть минутка на вдох, но я уже не могу — мне слишком мало просто кислорода.
Мне нужен запах моего Агрессора, его терпкая убийственная горечь в горле.
Я сделаю все, что он прикажет. Приму из рук любое наказание, любое поощрение, и мы прекрасно это понимаем.
— Две недели, Кира, я каждое сраное утро просыпаюсь от того, что могу долбить членом херовы доски, — медленно, со злостью, как на исповеди, рассказывает Крюгер.
— Каждый день ты торчишь в моей голове, как наваждение. Поэтому, поверь, надевать это платье было большой ошибкой, потому что я трахну тебя в нем. Здесь и сейчас.
Такая одежда, Кира, предназначена для провокаций.
Я берусь за столешницу сзади, стряхиваю с ног туфли и медленно опускаю ступни на холодный пол. Габриэль тянется к ремню на брюках, но медлит, выжидает, пока я исполню приказ.
