Платье слишком узкое, поэтому приходится водить бедрами из стороны в сторону, пока упрямая ткань нехотя ползет вверх. Первый раз Эл бормочет что-то очень грязное, когда показываются резинки чулок, второй — когда я задираю его до талии.
Что, Крюгер, нравится твой подарок?
— Ты смерти моей хочешь? — глухо интересуется он, разглядываю крохотный черный треугольник шелка, весь усыпанный крошкой кристаллов «Сваровски». — Не смей даже шевелиться, упрямица, — замораживает мои попытки вернуть платье на место.
Вынимает ремень из брюк, подходит ближе и медленно, словно цедит терпение тонкой струйкой, ведет по моей ноге кожаной петлей.
Огненные мурашки разбегаются вверх от колен, до треугольника между ногами.
Кого я обманываю?
Я хочу быть в этой клетке. Хочу быть в его клетке, и вошла сюда добровольно.
Глава сорок пятая: Кира
Он гладит ремнем выше, до выступающей тазовой кости, а потом опускается вниз.
— Раздвинь ноги, подарочек. — следующая команда.
Я почему-то приподнимаюсь на носочки: икроножные мышцы до предела натянуты в струны.
Развожу ноги, и тут же непроизвольно запрокидываю голову, когда твердая петля ремня оказывается у меня в развилке: грубо трет, цепляя чувствительную точку между складками.
— Смотри на меня, подарочек, — говорит Эл, выуживая меня в реальность.
Он так сумасшедше сильно меня заводит одним своим видом. Просто тем, как почти лениво, на грани бесстыжей похоти, трет меня ремнем между ног, а вторую держит в кармане брюк. Как будто не происходит ничего вызывающего, и только заметная выпуклость на брюках выдает его возбуждение с головой.
Эл прослеживает мой взгляд, растягивает губы в самую порочную улыбку, какую я когда-либо видела — и в один шаг оказывается рядом. Впечатывает мои бедра в холодным металл стола, роняет ремень и неистово накручивает тонкие тесемки трусиков на пальцы. Секундная боль, когда ткань врезается в кожу, словно леска — и он рвет их, без сожаления
Я не хочу больше ждать.
Я соскучилась по нему.
Умираю без него.
Страдаю бессонницей в пустой постели. Я словно пустота, в которой нет ничего, кроме потребности быть заполненной единственным мужчиной на земле.
Габриэль кладет руки мне на плечи, так же грубо стаскивает рукава, фиксируя их у меня на локтях — теперь я даже пошевелиться не могу, и остается только пытаться сохранить хоть видимость гордости. Но и гордость бессильна против его зубов у меня на ключицах, против укусов, после которых на коже останутся следы.
