— Пожалуйста, смотри на меня, не закрывай глаза... — повторяю, словно ненормальная.
— Не переживай, останешься… самой молодой и… богатой вдовой… — хрипит Мирон и вновь прикрывает веки.
— Не смешно! — со всей силы стискиваю его ладонь. — Открой глаза! — требую с рыданием, и он открывает, смотря на меня пустым взглядом. Такой бледный… очень бледный, как белый лист.
Машина, наконец, тормозит возле какой-то больницы. Со стороны Мирона тут же открывают двери, люди в медицинской форме оперативно перекладывают его на каталку, быстро увозя.
А я так и сижу с кровавой тряпкой в руке, рассматривая кровавые подтеки на белом кожаном сиденье машины. Мне кажется, я не могу пошевелиться, ни вдохнуть, ни выдохнуть, все плывет перед глазами.
— Вас домой? — тихо спрашивает меня водитель, перевожу на него взгляд и сглатываю тошноту. А зачем мне домой, когда где-то там борется за жизнь Мирон? Мой муж. Я не хочу домой, я хочу знать, что с ним все хорошо.
— А кто стрелял? — вдруг спрашиваю я.
— Снайпер, — выдыхает водитель и протягивает мне бутылку с водой.
Снайпер…
Беру воду и только сейчас замечаю, что ладони у меня тоже в крови Мирона. Руки трясутся так, что я не удерживаю бутылку, роняю ее, и вода выплескивается на платье. Перевожу взгляд на мокрое пятно и зависаю на нем.
Слышу треск рации."
"— Серега, тут супруга Мирона Яковлевича в шоке, зови врачей, — произносит водитель в рацию.
— Понял, — отвечает ему. Я все понимаю, но сижу и рассматриваю руки в крови, не в силах от них оторваться.
За мной приходит женщина в белом халате. Приятная, спокойная, с милой улыбкой. Она называет меня по имени, словно давно знает, берет за руку и помогает выйти из машины. А я не понимаю, почему она улыбается! Где-то там Мирон может умереть, а она улыбается и ведет себя так, словно мы на прогулке!
Меня заводят в помещение, похожее на комнату отдыха, с диванами, столиком с разнообразными пакетиками чая и кофемашиной.
— Куда вы меня привели? Зачем?! Отведите меня к Мирону! К мужу! — требую я.
Никогда не разговаривала так с незнакомыми людьми, а сейчас все равно. Как же сильно раздражают улыбки и то, что со мной беседуют, как с сумасшедшей.
— Тихо! — вдруг кричит на меня женщина. — Успокойся! — уже не улыбается. — Чем ты сейчас поможешь мужу? Он на операции, это надолго!
Она кричит, а мне от этого легче. На операции – значит, живой.
— Вымой руки, — строго приказывает мне как ребенку, указывая на раковину.
