Унижал, оскорблял меня. А потом... Потом что-то пошло не по твоему плану. А меня не спрашивали, хочу ли я брака с тобой? Хочу ли я жить в твоем шикарном доме? Хочу ли я... Тебе не интересно, чего хочу я. Ты просто поступаешь, как хочется тебе, – горько, на одном дыхании выпалила Сабина. – А сейчас мы вдруг оказались женаты. Выходит, я все равно твое имущество. Но уже по закону. Ничего не изменилось.
Не так он хотел провести этот день. И не на эти темы говорить. Но...
– Пойдем! – сухо обронил он и, выпустив Сабину, принялся складывать ее вещи.
Собрал все и понес к машине. Сабина шла следом. Он знал. Чувствовал. А внутри все кипело, горело, рвалось.
В полной тишине они сели в тачку. Глеб даже не пытался говорить. Знал, если откроет рот, начнет орать. Наверное, потому и молчал. Но внутри... внутри было...
Хреново было внутри. От правдивых слов Сабины. От того, как все это выглядит для нее. С ее точки зрения.
***
– Ты сказала, что ничего не изменилось. Это неправда. Все изменилось. Все! – глухим, немного чужим голосом произнес Глеб, а я вздрогнула.
Одно дело – знать, и совсем другое – увидеть собственную могилу.
У меня не было слов. И я не понимала, что вообще можно здесь сказать. Уместны ли вообще слова в этом месте скорби и вечной памяти?
Надгробный камень был огромным. Мое фото, качественное и красивое, но до чертиков жуткое. Особенно страшило то, что кого-то все же похоронили там... вместо меня... Боже мой!
И слова под датами... Любимая, родная...
Чьи они? Кто просил их высечь на плите? Отец? Маловероятно.
Наверняка, у него не осталось ни копейки, чтобы заказать настолько огромный памятник. В полный рост. И камень, судя по всему, был дорогим и редким. Хотя, я не очень хорошо разбиралась в этой области.
– Мы женаты, потому что я очень сильно боюсь потерять тебя. Я даже не могу подобрать нужных слов. Я просто боюсь, что ты исчезнешь. Что проснусь, а тебя нет рядом. Что голос твой не услышу. Я каждый день приходил сюда. Сначала жестко бухал. Иногда вырубался прямо здесь, вот на этой самой лавке.
Потом перестал бухать. Но легче не стало. Винил себя, Ярослава, всех винил. Не помогло. Ты можешь мне не верить. Но я просто не смогу тебя отпустить, – голос Глеба был пустым и безжизненным. Хотелось залепить уши ладонями. Хотелось не слышать эти нотки безысходности в родном и красивом голосе. Хотелось увидеть улыбку на губах Глеба, а не прямую линию поджатых губ. – Опять это чертово «я», да? Вот такой я, Сабина. Придурок, говнюк и эгоистичный ублюдок.
