— Не уверен, что у тебя найдется для меня время, дядя. Мой отец не вмешивается в дела бизнеса. — я пристально смотрю на упомянутого родителя. — Схожу к маме, так как ты, как обычно, занят.
Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но я уже шагаю по коридору в спальню родителей.
Голос Эдуарда эхом отдается позади, когда он успокаивает отца, говоря ему, что я в определённом возрасте, и он должен быть терпелив со мной.
К черту их обоих.
К черту их имена, титулы и бизнес.
Я останавливаюсь перед спальней родителей и делаю глубокий вдох.
Мама не может увидеть меня в худшем состоянии, иначе она почувствует.
Она всегда чувствует.
С тех пор как я был мальчиком, она останавливалась, смотрела на меня и говорила: «Dit moi tous, mon chou — Расскажи мне все, мой малыш.»
Не знаю, когда я перестал рассказывать ей все, что у меня на уме, я имею в виду, или быть ее сыном. Нет, это ложь — я знаю точный момент; я просто никогда не хотел ассоциировать этого со своей мамой.
Она свет. Этот момент тьма.
Я делаю глубокий вдох и стучу в дверь.
Ответа нет. Я стучу снова, и когда ничего не слышу, мое сердце бешено колотится."
"Она же не могла упасть в обморок, как в тот раз... Верно?
— Мама?
Нет ответа.
— Я вхожу.
Я толкаю дверь и вхожу внутрь, но в ее комнате нет никаких признаков присутствия. Я проверяю ванную, но ее там тоже нет.
Блядь. Куда она делась?
Мама редко выходит из своей комнаты, если вообще выходит, и всякий раз, когда она выбирается, она идет в соседний кабинет, чтобы отвечать на электронные письма и тому подобное.
У нее нет друзей, о которых можно было бы говорить. Папа и я весь ее мир, как она однажды сказала.
Я собираюсь проверить кабинет, когда прохожу мимо закрытой двери балкона. Конечно же, мама стоит на солнце, ее светлые кудри падают на плечи, когда она смеется. Я не видел, чтобы она так смеялась... много лет.
И причина этого смеха не кто иная, как крошечная девушка, которая безумнее и красивее, чем я когда-либо думал.
Тил поправляет ленточку на мамином платье и говорит что-то, что снова заставляет ее засмеяться.
Редкое английское солнце светит на них обеих, заставляя мамины волосы и глаза сиять и придавая блеск черному взгляду Тил.
Она улыбается. Улыбка скромная и сдержанная, но она есть. Улыбка — при этом чертовски искренняя.
Может, из-за встречи с отцом и Эдуардом, а может, из-за всего, произошедшего за те дни, с тех пор как эта крошечная вещь ворвалась в мою жизнь.
Я знаю одно наверняка: на этот раз она не сможет уйти.
