— Возьми его умение любить, — провозгласил маг, пересиливая отчаяние, — и дай мастерство перевоплощения!
В глазах пленника недоумение сменилось ужасом, а ужас — яростью. Он не понимал, что происходит, но готов был сопротивляться. Это был гордый и мужественный человек. Сонное зелье выпило силу из его мускулов, свело немотой горло, но он твердо и гневно глядел вверх — туда, где сгусток мрака клубился, принимая очертания безобразно кривляющегося лица. Не сила, не страх, даже не желание жить, а воля и упрямство заставляли его упорно ползти к краю черной пелены.
Он не отдавал свою душу, не отдавал себя!
Немая борьба нашла отклик в вышине, туча хищно снизилась. На землю обрушилась волна беззвучной злобы. Страшное обещание было в этом потоке ярости, лютая угроза.
Плечи чародея согнулись, словно под непосильной тяжестью: Ворон ощущал на себе противостояние двух чужих воль. Этот смертный бой проходил сквозь душу мага.
Обращенное ввысь лицо пленника озарилось дерзкой, бесстрашной ухмылкой: руки вновь начали слушаться его! Человек рывком подтянул тело к самому краю поленницы.
Медлить было нельзя, и Джилинер прокричал:
— Возьми его умение ненавидеть — и сделай его моим рабом!
Гром расколол небо. Молния, сорвавшись с низкой тучи, белым копьем ударила в сложенные дрова. Огонь взметнулся гулкой стеной, жар заполонил поляну, заставил пожухнуть листья. Раскаленным воздухом нельзя было дышать; этот царственный, властный костер не подпустил бы к себе ни одно живое существо…
Кроме Джилинера.
Ворон не страдал от яростного жара — он сам был в тот миг огнем, ощущал себя частью костра.
На лес обрушился ливень — тугой, сильный, жадный. Это был ливень-захватчик, ливень-завоеватель. Но ни одна капля не упала на поляну, где вершилось злое колдовство.
Чародей сорвал с пальца кольцо и, размахнувшись, бросил в самое сердце рвущегося к небесам раскаленного потока. Затем опустился на землю, не отрывая взгляда от просвечивающей сквозь пламя черной стены поленьев, и приготовился ждать…
* * *На небе медленно гасли звезды — их больше не прятала страшная туча.
Луна ушла за верхушки деревьев. Предрассветный ветерок, набравшись смелости, шевелил листву. Страхи ночи умирали вместе с ночью, и какая-то дневная птичка с куцей памятью уже пробовала горлышко.
Ее первые трели вывели Джилинера из задумчивости. Он поднялся на ноги — колени затекли, на одежде пепел! — и протянул руку к прогоревшему дотла кострищу.
Остывающая зола зашевелилась.
