И вложили его в конверт, который мы получили, — нехотя проговорил он
Я пошатнулась, но твердая ладонь князя помогла мне устоять.
— Это же ужасно... — совершенно искренне пробормотала я, чувствуя, как лицо приобретает мертвенно-бледный цвет.
— Вот с каким отребьем мы имеем дело, — вставил свои пять копеек обер-полицмейстер.
— Но мой отец... в порядке? — я потерянно повела плечами. — Это же... это же лишь клок волос... не что-то большое, ведь так?
— Именно так, — с нажимом проскрежетал Георгий, очевидно заметив, как Николай Устинович подался вперед, намереваясь что-то сказать.
— Именно так, Варвара Алексеевна.
Его голос был по звуку похож на скрежет наждачного листа.
— И вы могли бы помочь своему батюшке, — обер-полицмейстер все же не утерпел.
— Как?
— Об этом не может идти речи! — отрезал Георгий, и на мгновение сжал руку, которую по-прежнему удерживал на моей талии. — Я не позволю втягивать в это мою супругу.
— Она не только ваша новоявленная супруга, князь, но еще и дочь своего отца и верная подданная Государя-Императора! — повысив голос, пророкотал Николай Устинович, очевидно желая привлечь как можно больше чужого внимания.
— У нее есть священный долг!
Если бы могла, я бы рассмеялась ему прямо в лицо. Стало быть, священный долг у меня есть, а прав — нет?! Ни на образование, ни на имущество, ни на свободу, ни на независимость. Весьма удобная концепция! И главное, у самого обер-полицмейстера прав было полно. Например, право вытаскивать меня из собственного дома ночью к нему на допрос, при весьма странных и скандальных обстоятельствах.
Он напрасно надеется, что у меня короткая память.
— Это совершенно и абсолютно невозможно! — яростно выплюнул Георгий. — Никак и ни при каких обстоятельствах.
— Скажите же, что от меня требуется?
— Встретиться с кем-то из них, выслушать требования, передать нам, — быстро ввернул граф Меренберг, чтобы князь не успел ему помешать.
Я вновь повернулась к мужу: его глаза метали молнии. Он был разъярен и с трудом удерживал себя в руках.
Я не могла спорить с ним при посторонних. Это было бы оскорбительно и для него, и для меня. Но это не означало, что я собиралась молчать и соглашаться с ним всю оставшуюся жизнь.
— Я хотела бы помочь, — произнесла я одними губами, настойчиво ловя его взгляд.
— Господа, прошу нас простить, — князь кивнул мужчинам и, придержав за талию, настойчиво увлек меня в сторону от них, чтобы мы могли поговорит на едине.
Я успела заметить ехидную улыбку обер-полицмейстера.
