Нынче же, против своего обыкновения, он сидел рядом с ней на скамье, касался бедром пышных складок ее теплого плаща, и она видела перед собой его натруженные, сильные руки с надувшимися от тяжелой работы жилами: его люди да и он сам гребли с самого рассвета, борясь с лютым встречным ветром.
Она бы многое отдала, чтобы эти руки, чтобы эти шершавые ладони коснулись ее лица.
Многое.
— Гардарики уже в паре дней пути, — сказал Харальд, и у Яромиры заныло сердце.
Именем «Гардарики» варяги называли ее дом. Стало быть, Ладога уже близко.
Ей захотелось расплакаться. Вестимо, она сдержалась. Яромира была княжной, а не девкой-чернавкой, и никогда она не станет лить слезы при чужом муже.
Она не плакала, даже когда осталась совсем одна. Когда попала в плен. Когда уже простилась с жизнью, едва не выбросившись в ледяное море.
… Харальд спас ее тогда.
Спас для того, чтобы стать ее погибелью, ведь княжна полюбила, совсем как девка-чернавка. И не могла вытравить свою любовь из сердца, как бы ни старалась.
Харальд откинул с лица длинные, распущенные нынче волосы.
Шнурок, которым он стягивал их, порвался пару дней назад, во время лютого шторма. Суровый воин, он не привык много говорить. Открывал рот, чтобы отдать приказ да ответить на редкий вопрос: его люди понимали его с полувзгляда.
Но подле маленькой княжны, съежившейся на скамье будто пичуга, ему отчего-то всегда хотелось болтать. Он знал, что не вправе, и потому старался лишний раз даже в сторону ее не глядеть.
Не глядеть на волосы, что отливали золотом на редком солнце.
Не глядеть на молочно-белое, светлое лицо с нежной кожей, которую бессовестно щипал холодный ветер. Он говорил княжне не сидеть на палубе да прятаться под навесом, который он для нее сколотил, да разве ж такой, как она, прикажешь?..
Скоро он передаст ее с рук на руки отцу, конунгу Гардарики Ярислейву*. И вернется в свою ледяную, суровую страну, и вскоре позабудет лицо княжны, перестанет видеть ее даже во снах.
Перестанет представлять, как нежна ее кожа.
Как пахнут ее волосы. Каково было бы накрыть ее ладошку, всю целиком, своей рукой?..
— Харальд конунг, — Яромира заговорила с ним слегка хриплым от долгого молчания голосом, и он пожалел, что опустился нынче подле нее на скамью.
Он посмотрел на нее и провалился в бескрайнее, бездонное море, утонув во взгляде.
Опустил тяжелый кулак на дубовую, огрубевшую от соли скамью, и их пальцы соприкоснулись на считанное мгновение, и его словно хлыстом вытянули по хребту.
