Она прикусила его, да было уже поздно.
Ульвар покосился на нее из-под кустистых, седых бровей. Его грубое, обветренное на соленом ветру лицо испещряли глубокие морщины.
— Мальчишка и Тюра — его единственная родня. Харальду едва минула тринадцатая зима, когда он рассорился с отцом и ушел из его дома.
Яромира с трудом подавила изумленный вздох. Тринадцать зим⁈ Закрыв рот руками, она глядела на старика широко распахнутыми глазами. А он, казалось, ее удивления и не замечал. Смотрел, не видя, прямо перед собой на уходящее за горизонт бескрайнее, суровое море.
— Рёрик, задери его Локи, погубил Уну. Она носила тогда ребенка…
Однажды он вырезал мое сердце.
Припомнила Яромира ответ Харальда, когда она спросила, отчего он столь исто ненавидит Рюрика.
— Много воды утекло с той поры. Мальчишке давно пора найти себе жену… пора принять свою судьбу… перестать сбегать в море… но нынче-то он не сбежит… никуда от нее не денется…
Бормотание Ульвара становилось все неразборчивее и неразборчивее. Яромира не понимала уже ни слова.
Причем тут мальчишка, как старик именовал Ивара, коли говорили они о конунге?..
Когда княжна посмотрела на него, то увидела, что прислонившись спиной к хижине, Ульвар спал. Крепкое пиво срубило его за считанные мгновения.
* * *За вечерними трапезами, когда за длинными столами собирались все домочадцы конунга, Яромира по-прежнему сидела по левую руку от него.
Только теперь все изменилось.
Харальд избегал на нее смотреть, и княжна, лелея задетую гордость, не пыталась искать его взгляда.
Она не понимала, в чем провинилась, да и провинилась ли. И бессильно злилась на саму себя за то, что тревожилась.
Из-за кого⁈
Из-за чужого конунга из чужой, ледяной страны.
Харальд был груб, резок в словах и поступках. Не знал ни жалости, ни слабости.
И все же, каждый раз, когда его взгляд скользил по ней, сердце начинало биться быстрее, а тепло разливалось по всему телу.
Это пугало её.
Ее не пугал Харальд, ее пугала собственная слабость; пламя, которое бушевало в сердце.
Как могла она, княжна, поставить свои чувства выше долга и разума?
Не этому ее учили.
Но глупое сердце не слушалось разума, и теперь Яромира считала дни до отплытия домой. Скоро она вернется в ладожский терем. И больше никогда не увидит сурового, непреклонного конунга.
Княжна опустила голову, чувствуя, как тяжесть собственных мыслей давит на грудь. И взмолилась, вот бы побыстрее окончилась трапеза, потому что нынче ей было особенно тяжело.
