— Эй! Я говорю с тобой!
Губы дроттнинг сжались в узкую полоску, и крылья носа затрепетали, но она вновь даже голову не повернула.
— Ярлфрид! — Тюра, не выдержав, притопнула ногой и в два шага оказалась по другую сторону очага, напротив сидевший подле него на шкуре дроттнинг. — Отвечай мне!
— Я рада, что ты вспомнила мое имя, Тюра Сигурдоттир, — тихо отозвалась та.
Харальд посмотрел на сестру и резко мотнул головой раньше, чем она набрала воздуха для ответа. Та сузила глаза в недобром прищуре.
— Я не стану оставаться здесь с девкой, которую ты ставишь выше сестры, брат! — прошипела она, и спустя мгновение о ее присутствии напоминал лишь колыхающийся полог.
Ярлфрид, проводив ее взглядом, посмотрела на Харальда. Языки пламени освещали их лица мягким, золотистым светом, играя тенями на стенах деревянного дома. Конунг смотрел в огонь, и в его глазах отражалась усталость.
— Прости меня, — не слишком виновато произнесла она. — Кажется, из-за меня ты лишился ее помощи.
Конунг усмехнулся.
— Раз так, то тебе придется сделать ее работу.
И впервые подлинная растерянность отразилась на ее лице. Она бросила быстрый взгляд на его плечо, чуть ниже которого кожа была рассечена косым ударом меча. Рана была глубокой, почти до кости.
— Я никогда не шила наживую… — сказала она неуверенно.
Конунг повел плечами и скривился, когда края раны разошлись от его нетерпеливого, резкого движения.
— Ну, рубахи-то шила? — он искоса на нее посмотрел и, дождавшись кивка, продолжил.
— Различий мало. Рану даже проще, красота стежка не нужна.
— Но тебе же больно будет! — ковш, которым дроттнинг зачерпывала отвар из котелка в отдельную плошку, задрожал в ее руках, а в голосе прорезалось негодование.
— Не будет, — Харальд заскрипел зубами.
Брови Ярлфрид изогнутыми коромыслами поползли вверх, но она смолчала. Перелила и остудила отвар и, смочив в нем отрез ткани, пересела на скамью поближе к конунгу и принялась стирать засохшую кровь.
Ярлфрид действовала сосредоточенно, но в её глазах читалась тревога, а в душе бурлили чувства. Её руки двигались плавно, словно боясь причинить лишнюю боль, но она знала, что ему не привыкать к страданиям — его тело уже было покрыто шрамами, свидетельствами многих битв.
Она старалась не смотреть, но не могла не замечать отметин на спине, груди и руках конунга. Каждый шрам на его теле был воспоминанием о сражениях, в которых он выжил, каждый порез.
