— Я сейчас полицию вызову! Вот! Иди, иди!
Подхожу к отцовскому «мерсу». Они стоят рядом – Паша и отец. Как два столба. Напряженные. Угрюмые. Паша смотрит на меня вопросительно, с тревогой. Отец – куда-то в сторону, в пустоту, лицо каменное, но уголок глаза подергивается.
Я приваливаюсь спиной к холодному, гладкому капоту «мерса». Скрещиваю руки на груди. Пахнет горькими выхлопными газами и холодным металлом. Вздыхаю. Глубоко. Так, что аж ребра болят.
— Самый злейший враг, па… — говорю я тихо, глядя на трещину в асфальте у своих ног.
— Даже для самого отвратительного подлеца… Это время. — Поднимаю взгляд на отца. Он медленно поворачивает ко мне лицо. В его глазах – пустота и какая-то бездонная усталость. — Когда-то ты был молодой. Сильный. Красивый. Когда-то… эта морщинистая бабка… — киваю в сторону дома через дорогу, — …тоже была молодой. Сочной. А сейчас… — Я делаю паузу. Воздух кажется густым, тяжелым. — …вы оба старые. Неприятные. Жалкие. Слабые.
Отец смотрит на меня.
Молчит долго-долго. Потом его губы, тонкие, бескровные, шевелятся.
— Да… — выдыхает он хрипло. Голос – как шелест сухих листьев. — Ты права. Жалкие и слабые."
"Он снова смотрит в пустоту. Я вижу, как его веко дрожит. Как кадык резко дергается. Я быстро отворачиваюсь, притворяюсь, что поправляю прядь волос, и тыльной стороной ладони смахиваю слезу. Горячую. Соленую.
Больше не могу стоять здесь. Толкаюсь от капота. Торопливыми шагами иду к Пашиному внедорожнику.
Паша следует быстрым шагом за мной.
Не говоря ни слова, он хватает меня за руку выше локтя, резко, почти грубо, притягивает к себе. Я упираюсь лицом в его грудь.
Запах ткани, его тепла, его пота, его одеколона…
И все. Все, что копилось – за отца, за маму, за себя, за эту жалкую бабку через дорогу, за всю эту бессмысленную, жестокую круговерть жизни – вырывается наружу.
Я плачу. Тихо. Глухо. Сотрясаясь всем телом. Плачу обо всем. Об отце, о маме, о себе, о Паше.
— Я рядом, Мира, — Паша прижимается щекой к моей макушке.
— Рядом…
48
Ветер швыряет мне в лицо колючую пыль.
Я стою рядом с Александром, у его «мерса», и чувствую, как напряжена его рука под дорогим твидом пиджака, когда мягко, но настойчиво удерживаю его рядом.
Мира уже на той стороне дороги. Ее фигурка у красной калитки кажется хрупкой и одинокой.
— Ты должен быть с ней, — хрипит Александр, пытаясь вырвать руку. Его глаза, желтоватые и мутные, впиваются в спину дочери.
