Кричит, надсадно, зло:
— Лешь! Выйди, пожалуйста! Тут какая-то странная баба стоит! Что-то от меня хочет! Может, опять эти… свидетели иеговы? Или опять втюхать какую-нибудь ерунду по скидке лезут! Выйди!
К нам, шаркая ногами, выходит мужчина. Лет пятидесяти. Грузный, с большим пивным животом, наливающимся поверх треников. Лицо одутловатое, красное. На нем грязная майка-алкоголичка с каким-то стершимся логотипом. Он сердито хмурится.
Загоняет подростков за калитку резким жестом: «Марш домой!»
Потом поворачивается ко мне, засовывает руки глубоко в карманы треников.
Стоит, расставив ноги, мрачно оглядывая меня с ног до головы. — Кто такая? Чего надо-то?
Бессмыслица. Полнейшая.
Что я хотела здесь найти? Признание? Раскаяние? Кусочек «настоящей» матери? Да между нами — пропасть. Пропасть времени, жизней, выборов. Одна кровь — это просто биология, случайность.
Моя мать — Виктория. Да, холодная. Да, отстраненная. Да, воспитывавшая меня сомнительными методами замкнутого терпения и скрытой боли.
Но она от меня никогда не отказывалась.
Даже в тот момент, когда я кричала и швыряла ей в лицо тест ДНК.
Она любила и любит. Своей странной, кривой, но любовью. И эту любовь я понимаю, осознаю ее ценность только сейчас, глядя на эту блеклую старуху, которая спокойно жила все эти годы, рожала новых детей, нянчила внуков и… ни о чем не жалела.
И совсем не искала меня.
Слабая, горькая улыбка сама трогает мои губы. И тут… во мне что-то щелкает. Прямо как у мамы. Как будто ее стальная пружина, годами сжатая внутри меня, вдруг распрямилась.
Я чувствую, как подбородок сам собой приподнимается. Как плечи расправляются. Как голос, еще секунду назад дрожащий, становится ровным, холодным, стальным. Голосом Виктории Петровны.
— Ой, бабулечка, что вы так разнервничались? — говорю я четко, с легкой, язвительной ноткой удивления. — В вашем-то возрасте? А то еще давление скакнет. Нехорошо.
Женщина аж подпрыгивает. Глаза ее расширяются. Она открывает рот, наверное, чтобы выкрикнуть поток брани.
— Тьфу ты! Да я тебя…!
Но я уже перебиваю ее, спокойно, с той же ледяной вежливостью, что так бесила меня в маме:
— Вообще-то, стоило бы быть повежливее к незнакомым людям, — хмыкаю. — А то если незнакомые люди тоже начнут нервничать… мало не покажется.
Я медленно, нарочито неспеша, разворачиваюсь. Оглядываюсь по сторонам — машин на дороге нет.
И плыву. Спокойно. С достоинством.
— …какая-то сумасшедшая! Ходят тут всякие! — доносится визгливый голос.
